аписал от руки адрес и послал ей свое сочинение.
Некоторым развлечением служил и граммофон. Бархатным
голосом пел шоколадного цвета шкапчик под пальмой, и Лужин,
обняв жену, сидел на диване, и слушал, и думал о том, что скоро
ночь. Она вставала, меняла пластинку, держа диск к свету, и на
нем был зыбкий сектор шелкового блеска, как лунная граница на
море. И снова шкапчик источал музыку, и опять садилась рядом
жена, опускала подбородок на скрещенные пальцы и слушала,
моргая. Лужин запоминал мотивы и даже пытался их напевать. Были
стонущие, трескучие, улюлюкающие танцы и нежнейший американец,
поющий шепотом, и была целая опера в пятнадцать пластинок --
"Борис Годунов" -- с колокольным звоном в одном месте и с
жутковатыми паузами.
Часто заходили родители жены, и было заведено, что три
раза в неделю Лужины у них обедают. Мать не раз пробовала
узнать у дочери кое-какие подробности брака н пытливо
спрашивала; "Ты беременна? Я уверена, что уже беременна". "Да
что ты,-- отвечала дочь,-- я давно родила". Была она все так же
спокойна, и так же улыбалась исподлобья, и так же звала Лужина
по фамилии и на вы. "Мой бедный Лужин,-- говорила она, нежно
выдвигая губы,-- мой бедный, бедный". И Лужин щекой терся об ее
плечо, и она смутно думала, что, вероятно, бывают еще
блаженства, кроме блаженства сострадания, но что до этого ей
нет дела. Единственной ее заботой в жизни было ежеминутное
старание возбуждать в Лужине любопытство к вещам, поддерживать
его голову над темной водой, чтоб он мог спокойно дышать. Она
спрашивала Лужина по утрам, что он видел во сне, веселила его
утренний аппетит то котлеткой, то английским мармеладом, водила
его гулять, подолгу останавливалась с ним перед витринами,
читала ему вслух после обеда "Войну и мир", занималась с ним
веселой географией, под ее диктовку он стучал на машинке.
Несколько раз она повела его в музей, показала ему любимые свои
картины и объяснила, что во Фландрии, где туманы и дождь,
художники пишут ярко, а в Испании, стране солнца, родился самый
сумрачный мастер. Говорила она еще, что вон у того есть чувство
стеклянных вещей, а этот любит лилии и нежные лица, слегка
припухшие от небесной простуды, и обращала его внимание на двух
собак, по-домашнему ищущих крошек под узким, бедно убранным
столом "Тайной Вечери". Лужин кивал и прилежно щурился, и очень
долго рассматривал огромное полотно, где художник изобразил все
мучение грешников в аду,-- очень подробно, очень любопытно.
Побывали они и в театре, и в Зоологическом саду, и в
кинематографе, причем оказалось, что Лужин никогда раньше в
кинематографе не бывал. Белым блеском бежала картина, и,
наконец, после многих приключений, дочь вернулась в родной дом
знаменитой актрисой и остановилась в дверях, а в комнате, не
видя ее, поседевший отец играет в шахматы с совершенно не
изменившимся за эти годы доктором, верным другом семьи. В
темноте раздался отрывистый смех Лужина. "Абсолютно невозможное
положение фигур",-- сказал он, но тут, к великому облегчению
его жены,-- все переменилось, и отец, увеличиваясь, шел на
зрительный зал и вовсю разыгрался, сперва расширились глаза,
потом легкое дрожание, ресницы хлопнули, еще некоторое
дрожание, и медленно размякли, подобрели морщины, медленная
улыбка бесконечной нежности появилась на его лиц
Некоторым развлечением служил и граммофон. Бархатным
голосом пел шоколадного цвета шкапчик под пальмой, и Лужин,
обняв жену, сидел на диване, и слушал, и думал о том, что скоро
ночь. Она вставала, меняла пластинку, держа диск к свету, и на
нем был зыбкий сектор шелкового блеска, как лунная граница на
море. И снова шкапчик источал музыку, и опять садилась рядом
жена, опускала подбородок на скрещенные пальцы и слушала,
моргая. Лужин запоминал мотивы и даже пытался их напевать. Были
стонущие, трескучие, улюлюкающие танцы и нежнейший американец,
поющий шепотом, и была целая опера в пятнадцать пластинок --
"Борис Годунов" -- с колокольным звоном в одном месте и с
жутковатыми паузами.
Часто заходили родители жены, и было заведено, что три
раза в неделю Лужины у них обедают. Мать не раз пробовала
узнать у дочери кое-какие подробности брака н пытливо
спрашивала; "Ты беременна? Я уверена, что уже беременна". "Да
что ты,-- отвечала дочь,-- я давно родила". Была она все так же
спокойна, и так же улыбалась исподлобья, и так же звала Лужина
по фамилии и на вы. "Мой бедный Лужин,-- говорила она, нежно
выдвигая губы,-- мой бедный, бедный". И Лужин щекой терся об ее
плечо, и она смутно думала, что, вероятно, бывают еще
блаженства, кроме блаженства сострадания, но что до этого ей
нет дела. Единственной ее заботой в жизни было ежеминутное
старание возбуждать в Лужине любопытство к вещам, поддерживать
его голову над темной водой, чтоб он мог спокойно дышать. Она
спрашивала Лужина по утрам, что он видел во сне, веселила его
утренний аппетит то котлеткой, то английским мармеладом, водила
его гулять, подолгу останавливалась с ним перед витринами,
читала ему вслух после обеда "Войну и мир", занималась с ним
веселой географией, под ее диктовку он стучал на машинке.
Несколько раз она повела его в музей, показала ему любимые свои
картины и объяснила, что во Фландрии, где туманы и дождь,
художники пишут ярко, а в Испании, стране солнца, родился самый
сумрачный мастер. Говорила она еще, что вон у того есть чувство
стеклянных вещей, а этот любит лилии и нежные лица, слегка
припухшие от небесной простуды, и обращала его внимание на двух
собак, по-домашнему ищущих крошек под узким, бедно убранным
столом "Тайной Вечери". Лужин кивал и прилежно щурился, и очень
долго рассматривал огромное полотно, где художник изобразил все
мучение грешников в аду,-- очень подробно, очень любопытно.
Побывали они и в театре, и в Зоологическом саду, и в
кинематографе, причем оказалось, что Лужин никогда раньше в
кинематографе не бывал. Белым блеском бежала картина, и,
наконец, после многих приключений, дочь вернулась в родной дом
знаменитой актрисой и остановилась в дверях, а в комнате, не
видя ее, поседевший отец играет в шахматы с совершенно не
изменившимся за эти годы доктором, верным другом семьи. В
темноте раздался отрывистый смех Лужина. "Абсолютно невозможное
положение фигур",-- сказал он, но тут, к великому облегчению
его жены,-- все переменилось, и отец, увеличиваясь, шел на
зрительный зал и вовсю разыгрался, сперва расширились глаза,
потом легкое дрожание, ресницы хлопнули, еще некоторое
дрожание, и медленно размякли, подобрели морщины, медленная
улыбка бесконечной нежности появилась на его лиц