е, продолжавшем
дрожать,-- а ведь старик-то, господа, в свое время проклял
дочь... Но доктор -- доктор стоит в стороне, он помнит,--
бедный, скромный доктор,-- как она, молоденькой девочкой, в
самом начале картины, бросала в него цветами через изгородь,
пока он, лежа на траве, читал книгу: он тогда поднял голову:
просто-- изгородь, но вдруг из-за нее вырастает девический
пробор, а потом пара большущих глаз,-- ах ты. Господи Боже мой,
какое лукавство, какая игривость! Вали, доктор, через изгородь
-- вон бежит милая шалунья, прячется за стволы -- лови, лови,
доктор! Но теперь все это прошло. Склонив голову, безвольно
опустив руки, в одной -- шляпа, стоит знаменитая актриса--
(ведь она падшая, падшая...). А отец, продолжая дрожание,
принимается медленно открывать объятья, и вдруг она опускается
на колени перед ним. Лужин стал сморкаться. Когда же они вышли
из ки-иематографа, у него были красные глаза, и он покашливал и
отрицал, что плакал. И на следующий день, за утренним кофе, он
вдруг облокотился на стол и задумчиво сказал: "Очень, очень
хорошо".-- Он подумал еще и добавил: "Но играть они не умеют".
"Как не умеют?-- удивилась жена.-- Это же первоклассные
актеры". Лужин искоса взглянул на нее и сразу отвел глаза, и
что-то ей не понравилось в этом. Внезапно она поняла, в чем
дело, стала решать про себя вопрос, как заставить Лужина забыть
эту несчастную игру в шахматы, которую дурак режиссер счел
нужным ввести для настроения. Но Лужин, по-видимому, тотчас сам
забыл,-- увлекся настоящим русским калачом, который прислала
теща, и глаза у него были опять совсем ясные.
Так прошел месяц, другой. Зима была в тот год белая,
петербургская. Лужину сшили ватное пальто. Нищим русским были
выданы некоторые старые лужинские вещи,-- между прочим зеленое
шерстяное кашне швейцарского происхождения. Нафталинные шарики
источали грустный, шероховатый запах. В прихожей висел
обреченный пиджак. "Он такой комфортабельный,-- взмолился
Лужин,-- такой чрезвычайно комфортабельный". "Оставьте,--
сказала жена из спальни.-- Я его еще не осмотрела. Он,
вероятно, кишит молью". Лужин снял смокинг, который примерял,
чтобы посмотреть, не очень ли он располнел за последний месяц
(располнел, располнел,-- а завтра большой русский бал,
благотворительное веселье), и с любовью влез в рукава
обреченного. Милейший пиджак, никаких молей нет и в помине. Вот
только в кармане дырка, но не насквозь, как иногда бывало.
"Чудно",-- крикнул он тонким голосом. Жена, с носком в руке,
выглянула в прихожую. "Снимите, Лужин. Он же рваный, пыльный.
Бог знает, сколько лежал". "Нет, нет",-- сказал Лужин. Она
осмотрела его со всех сторон; Лужин стоял и хлопал себя по
бедрам, и между прочим почувствовал, что как будто есть что-то
в кармане, сунул руку -- нет, ничего, только дыра. "Он очень
дряхлый,-- проговорила жена, поморщившись,-- но может быть, как
рабочая куртка..." "Умоляю",-- сказал Лужин. "Ну, Бог с вами,--
только дайте потом горничной хорошенько выколотить". "Нет, он
чистый",-- сказал про себя Лужин и решил его вешать где-нибудь
в кабинете, в какой-нибудь шкапчик, снимать и вешать, как это
делают чиновники. Снимая его, он опять почувствовал, что как
будто пиджак с левой стороны чуть тяжелее, но вспомнил, что
карманы пусты, и причины тяжести не исследовал. А вот
дрожать,-- а ведь старик-то, господа, в свое время проклял
дочь... Но доктор -- доктор стоит в стороне, он помнит,--
бедный, скромный доктор,-- как она, молоденькой девочкой, в
самом начале картины, бросала в него цветами через изгородь,
пока он, лежа на траве, читал книгу: он тогда поднял голову:
просто-- изгородь, но вдруг из-за нее вырастает девический
пробор, а потом пара большущих глаз,-- ах ты. Господи Боже мой,
какое лукавство, какая игривость! Вали, доктор, через изгородь
-- вон бежит милая шалунья, прячется за стволы -- лови, лови,
доктор! Но теперь все это прошло. Склонив голову, безвольно
опустив руки, в одной -- шляпа, стоит знаменитая актриса--
(ведь она падшая, падшая...). А отец, продолжая дрожание,
принимается медленно открывать объятья, и вдруг она опускается
на колени перед ним. Лужин стал сморкаться. Когда же они вышли
из ки-иематографа, у него были красные глаза, и он покашливал и
отрицал, что плакал. И на следующий день, за утренним кофе, он
вдруг облокотился на стол и задумчиво сказал: "Очень, очень
хорошо".-- Он подумал еще и добавил: "Но играть они не умеют".
"Как не умеют?-- удивилась жена.-- Это же первоклассные
актеры". Лужин искоса взглянул на нее и сразу отвел глаза, и
что-то ей не понравилось в этом. Внезапно она поняла, в чем
дело, стала решать про себя вопрос, как заставить Лужина забыть
эту несчастную игру в шахматы, которую дурак режиссер счел
нужным ввести для настроения. Но Лужин, по-видимому, тотчас сам
забыл,-- увлекся настоящим русским калачом, который прислала
теща, и глаза у него были опять совсем ясные.
Так прошел месяц, другой. Зима была в тот год белая,
петербургская. Лужину сшили ватное пальто. Нищим русским были
выданы некоторые старые лужинские вещи,-- между прочим зеленое
шерстяное кашне швейцарского происхождения. Нафталинные шарики
источали грустный, шероховатый запах. В прихожей висел
обреченный пиджак. "Он такой комфортабельный,-- взмолился
Лужин,-- такой чрезвычайно комфортабельный". "Оставьте,--
сказала жена из спальни.-- Я его еще не осмотрела. Он,
вероятно, кишит молью". Лужин снял смокинг, который примерял,
чтобы посмотреть, не очень ли он располнел за последний месяц
(располнел, располнел,-- а завтра большой русский бал,
благотворительное веселье), и с любовью влез в рукава
обреченного. Милейший пиджак, никаких молей нет и в помине. Вот
только в кармане дырка, но не насквозь, как иногда бывало.
"Чудно",-- крикнул он тонким голосом. Жена, с носком в руке,
выглянула в прихожую. "Снимите, Лужин. Он же рваный, пыльный.
Бог знает, сколько лежал". "Нет, нет",-- сказал Лужин. Она
осмотрела его со всех сторон; Лужин стоял и хлопал себя по
бедрам, и между прочим почувствовал, что как будто есть что-то
в кармане, сунул руку -- нет, ничего, только дыра. "Он очень
дряхлый,-- проговорила жена, поморщившись,-- но может быть, как
рабочая куртка..." "Умоляю",-- сказал Лужин. "Ну, Бог с вами,--
только дайте потом горничной хорошенько выколотить". "Нет, он
чистый",-- сказал про себя Лужин и решил его вешать где-нибудь
в кабинете, в какой-нибудь шкапчик, снимать и вешать, как это
делают чиновники. Снимая его, он опять почувствовал, что как
будто пиджак с левой стороны чуть тяжелее, но вспомнил, что
карманы пусты, и причины тяжести не исследовал. А вот