али, и в церкви
было так жарко...
12
Большая поездка куда-нибудь за границу была отложена до
весны,-- единственная уступка, которую Лужина сделала
родителям, желавшим хоть первые несколько месяцев быть
поблизости. Сама Лужина немного боялась для мужа жизни в
Берлине, опутанном шахматными воспоминаниями; впрочем,
оказалось, что Лужина и в Берлине нетрудно развлекать.
Большая поездка куда-нибудь за границу, разговоры о неи,
путевые замыслы. В кабинете, очень Лужину полюбившемся, нашелся
в книжном шкалу великолепный атлас. Мир, сперва показываемый,
как плотный шар, туго обтянутый сеткой долгот и широт,
развертывался плоско, разрезался на две половины и затем
подавался по частям. Когда он развертывался, какая-нибудь
Гренландия, бывшая сначала небольшим придатком, простым
аппендиксом, внезапно разбухала почти до размеров ближайшего
материка. На полюсах были белые проплешины. Ровной лазурью
простирались океаны. Даже на этой карте было бы достаточно
воды, чтобы, скажем, вымыть руки,-- что же это такое на самом
деле,-- сколько воды, глубина, ширина... Лужин показал жене все
очертания, которые любил в детстве,-- Балтийское море, похожее
на коленопреклоненную женщину, ботфорту Италии, каплю Цейлона,
упавшую с носа Индии. Он считал, что экватору не везет,-- все
больше идет по морю,-- правда, перерезает два континента, но не
поладил с Азией, подтянувшейся вверх: слишком нажал и раздавил
то, что ему перепало,-- кой-какие кончики, неаккуратные
острова. Он знал самую высокую гору и самое маленькое
государство и, глядя на взаимное расположение обеих Америк,
находил в их позе что-то акробатическое. "Но в общем все это
можно было бы устроить пикантнее,-- говорил он, показывая на
карту мира.-- Нет тут идеи, нет пуанты". И он даже немного
сердился, что не может найти значения всех этих сложных
очертаний, и долго искал возможность, как искал ее в детстве,
пройти из Северного моря в Средиземное по лабиринтам рек или
проследить какой-нибудь разумный узор в распределении горных
цепей.
"Куда же мы поедем?"-- говорила жена и слегка
причмокивала, как делают взрослые, когда, начиная игру с
ребенком, изображают приятное предвкушение. И затем она громко
называла романтические страны. "...Вот сперва на Ривьеру,--
предлагала она.-- Монте-Карло, Ницца. Или, скажем, Альпы".-- "А
потом немножко сюда,-- сказал Лужин.-- В Крыму есть очень
дешевый виноград",-- "Что вы, Лужин, Господь с вами, в Россию
нам нельзя".-- "Почему? -- спросил Лужин.-- Меня туда звали".--
"Глупости, замолчите, пожалуйста",-- сказала она, рассердившись
не столько на то, что Лужин говорит о невозможном, сколько на
то, что косвенно вспомнил нечто, связанное с шахматами.
"Смотрите сюда,-- сказала она, и Лужин покорно перевел глаза на
другое место карты.-- Вот тут, например, Египет, пирамиды. А
вот Испания, где делают ужасные вещи с бычками..."
Она знала, что во многих городах, которые они могли бы
посетить, Лужин, вероятно, не раз уже побывал, и потому, во
избежание вредных реминисценции, больших городов не называла.
Напрасная предосторожность. Тот мир, по которому Лужин в свое
время разъезжал, не был изображен на карте, и, если бы она
назвала ему Рим или Лондон, то, по звуку этих названий в ее
устах и по полной
было так жарко...
12
Большая поездка куда-нибудь за границу была отложена до
весны,-- единственная уступка, которую Лужина сделала
родителям, желавшим хоть первые несколько месяцев быть
поблизости. Сама Лужина немного боялась для мужа жизни в
Берлине, опутанном шахматными воспоминаниями; впрочем,
оказалось, что Лужина и в Берлине нетрудно развлекать.
Большая поездка куда-нибудь за границу, разговоры о неи,
путевые замыслы. В кабинете, очень Лужину полюбившемся, нашелся
в книжном шкалу великолепный атлас. Мир, сперва показываемый,
как плотный шар, туго обтянутый сеткой долгот и широт,
развертывался плоско, разрезался на две половины и затем
подавался по частям. Когда он развертывался, какая-нибудь
Гренландия, бывшая сначала небольшим придатком, простым
аппендиксом, внезапно разбухала почти до размеров ближайшего
материка. На полюсах были белые проплешины. Ровной лазурью
простирались океаны. Даже на этой карте было бы достаточно
воды, чтобы, скажем, вымыть руки,-- что же это такое на самом
деле,-- сколько воды, глубина, ширина... Лужин показал жене все
очертания, которые любил в детстве,-- Балтийское море, похожее
на коленопреклоненную женщину, ботфорту Италии, каплю Цейлона,
упавшую с носа Индии. Он считал, что экватору не везет,-- все
больше идет по морю,-- правда, перерезает два континента, но не
поладил с Азией, подтянувшейся вверх: слишком нажал и раздавил
то, что ему перепало,-- кой-какие кончики, неаккуратные
острова. Он знал самую высокую гору и самое маленькое
государство и, глядя на взаимное расположение обеих Америк,
находил в их позе что-то акробатическое. "Но в общем все это
можно было бы устроить пикантнее,-- говорил он, показывая на
карту мира.-- Нет тут идеи, нет пуанты". И он даже немного
сердился, что не может найти значения всех этих сложных
очертаний, и долго искал возможность, как искал ее в детстве,
пройти из Северного моря в Средиземное по лабиринтам рек или
проследить какой-нибудь разумный узор в распределении горных
цепей.
"Куда же мы поедем?"-- говорила жена и слегка
причмокивала, как делают взрослые, когда, начиная игру с
ребенком, изображают приятное предвкушение. И затем она громко
называла романтические страны. "...Вот сперва на Ривьеру,--
предлагала она.-- Монте-Карло, Ницца. Или, скажем, Альпы".-- "А
потом немножко сюда,-- сказал Лужин.-- В Крыму есть очень
дешевый виноград",-- "Что вы, Лужин, Господь с вами, в Россию
нам нельзя".-- "Почему? -- спросил Лужин.-- Меня туда звали".--
"Глупости, замолчите, пожалуйста",-- сказала она, рассердившись
не столько на то, что Лужин говорит о невозможном, сколько на
то, что косвенно вспомнил нечто, связанное с шахматами.
"Смотрите сюда,-- сказала она, и Лужин покорно перевел глаза на
другое место карты.-- Вот тут, например, Египет, пирамиды. А
вот Испания, где делают ужасные вещи с бычками..."
Она знала, что во многих городах, которые они могли бы
посетить, Лужин, вероятно, не раз уже побывал, и потому, во
избежание вредных реминисценции, больших городов не называла.
Напрасная предосторожность. Тот мир, по которому Лужин в свое
время разъезжал, не был изображен на карте, и, если бы она
назвала ему Рим или Лондон, то, по звуку этих названий в ее
устах и по полной