в этом свете -- его
собственная тень.
8
То, к чему была так равнодушна его невеста, произвело на
него впечатление, которое никак нельзя было предвидеть.
Пресловутую квартиру, в которой самый воздух был сарафанный,
Лужин посетил сразу после того, как добыл свой первый пункт,
разделавшись с очень цепким венгром; партию, правда, прервали
на сороковом ходу, но дальнейшее было Лужину совершенно ясно.
Он вслух прочел безликому шоферу адрес на открытке ("Приехали.
Ждем вас вечером") и, незаметно преодолев туманное, случайное
расстояние, осторожно попробовал вытянуть кольцо из львиной
пасти. Звонок подействовал сразу: дверь бурно открылась. "Как,
без пальто? Не впущу..." Но он уже перешагнул через порог и
махал рукой, тряс головой, стараясь справиться с одышкой.
"Пфуф, пфуф",-- выдохнул он, приготовившись к чудесному
объятью,-- и вдруг заметил, что в левой, уже протянутой вбок,
руке -- ненужная трость, а в правой -- бумажник, который он,
по-видимому, нес с тех пор, как расплатился с автомобилем.
"Опять в этой черной шляпище... Ну, что ж вы застыли? Вот
сюда". Трость благополучно нырнула в вазоподобную штуку;
бумажник, после второго совка, попал в нужный карман; шляпа
повисла на крючке. "Вот и я,-- сказал Лужин,-- пфуф, пфуф". Она
уже была далеко, в глубине прихожей; толкнула боком дверь,
протянув по ней голую руку и весело исподлобья глядя на Лужина.
А над дверью, сразу над
косяком, била в глаза большая, яркая, масляными красками
писанная картина. Лужин, обыкновенно не примечавший таких
вещей, обратил на нее внимание, потому что электрический свет
жирно ее обливал, и краски поразили его, как солнечный удар.
Баба в кумачовом платке, до бровей ела яблоко, и ее черная тень
на заборе ела яблоко побольше. "Баба",-- вкусно сказал Лужин и
рассмеялся. "Ну входите, входите. Не распистоньте этот столик".
Он вошел в гостиную и как-то весь обмяк от удовольствия, и его
живот под бархатным жилетом, который он почему-то всегда носил
во время турниров, трогательно вздрагивал от смеха. Люстра с
матовыми, как леденцы, подвесками отвечала ему странно знакомым
дрожанием; перед роялем, на желтом паркете, в котором
отражались ножки ампирных кресел, лежала белая медвежья шкура,
раскинув лапы, словно летя в блестящую пропасть пола. На
многочисленных столиках, полочках, поставцах были всякие
нарядные вещицы, что-то вроде увесистых рублей серебрилось в
горке, и павлинье перо торчало из-за рамы зеркала. И было много
картин на стенах,-- опять бабы в цветных платках, золотой
богатырь на белом битюге, избы под синими пуховиками снега...
Для Лужина все это слилось в умилительный красочный блеск, из
которого на мгновение выскакивал отдельный предмет,--
фарфоровый лось или темноокая икона,-- и опять весело рябило в
глазах, и полярная шкура, о которую он споткнулся, отчего
завернулся край, оказалась на красной подкладке с фестонами.
Больше десяти лет он не был в русском доме и, попав теперь в
дом, где, как на выставке, бойко подавалась цветистая Россия,
он ощутил детскую радость, желание захлопать в ладоши,--
никогда в жизни ему не было так легко и уютно. "От Пасхи
осталось",-- убежденно сказал он, указав пятым пальцем на
большое деревянное яйцо в золотых разводах (томбольный выигрыш
на благотворительном балу). В эту ми
собственная тень.
8
То, к чему была так равнодушна его невеста, произвело на
него впечатление, которое никак нельзя было предвидеть.
Пресловутую квартиру, в которой самый воздух был сарафанный,
Лужин посетил сразу после того, как добыл свой первый пункт,
разделавшись с очень цепким венгром; партию, правда, прервали
на сороковом ходу, но дальнейшее было Лужину совершенно ясно.
Он вслух прочел безликому шоферу адрес на открытке ("Приехали.
Ждем вас вечером") и, незаметно преодолев туманное, случайное
расстояние, осторожно попробовал вытянуть кольцо из львиной
пасти. Звонок подействовал сразу: дверь бурно открылась. "Как,
без пальто? Не впущу..." Но он уже перешагнул через порог и
махал рукой, тряс головой, стараясь справиться с одышкой.
"Пфуф, пфуф",-- выдохнул он, приготовившись к чудесному
объятью,-- и вдруг заметил, что в левой, уже протянутой вбок,
руке -- ненужная трость, а в правой -- бумажник, который он,
по-видимому, нес с тех пор, как расплатился с автомобилем.
"Опять в этой черной шляпище... Ну, что ж вы застыли? Вот
сюда". Трость благополучно нырнула в вазоподобную штуку;
бумажник, после второго совка, попал в нужный карман; шляпа
повисла на крючке. "Вот и я,-- сказал Лужин,-- пфуф, пфуф". Она
уже была далеко, в глубине прихожей; толкнула боком дверь,
протянув по ней голую руку и весело исподлобья глядя на Лужина.
А над дверью, сразу над
косяком, била в глаза большая, яркая, масляными красками
писанная картина. Лужин, обыкновенно не примечавший таких
вещей, обратил на нее внимание, потому что электрический свет
жирно ее обливал, и краски поразили его, как солнечный удар.
Баба в кумачовом платке, до бровей ела яблоко, и ее черная тень
на заборе ела яблоко побольше. "Баба",-- вкусно сказал Лужин и
рассмеялся. "Ну входите, входите. Не распистоньте этот столик".
Он вошел в гостиную и как-то весь обмяк от удовольствия, и его
живот под бархатным жилетом, который он почему-то всегда носил
во время турниров, трогательно вздрагивал от смеха. Люстра с
матовыми, как леденцы, подвесками отвечала ему странно знакомым
дрожанием; перед роялем, на желтом паркете, в котором
отражались ножки ампирных кресел, лежала белая медвежья шкура,
раскинув лапы, словно летя в блестящую пропасть пола. На
многочисленных столиках, полочках, поставцах были всякие
нарядные вещицы, что-то вроде увесистых рублей серебрилось в
горке, и павлинье перо торчало из-за рамы зеркала. И было много
картин на стенах,-- опять бабы в цветных платках, золотой
богатырь на белом битюге, избы под синими пуховиками снега...
Для Лужина все это слилось в умилительный красочный блеск, из
которого на мгновение выскакивал отдельный предмет,--
фарфоровый лось или темноокая икона,-- и опять весело рябило в
глазах, и полярная шкура, о которую он споткнулся, отчего
завернулся край, оказалась на красной подкладке с фестонами.
Больше десяти лет он не был в русском доме и, попав теперь в
дом, где, как на выставке, бойко подавалась цветистая Россия,
он ощутил детскую радость, желание захлопать в ладоши,--
никогда в жизни ему не было так легко и уютно. "От Пасхи
осталось",-- убежденно сказал он, указав пятым пальцем на
большое деревянное яйцо в золотых разводах (томбольный выигрыш
на благотворительном балу). В эту ми