скоро сдался, и Лужин сел
играть с компатриотом. Партия началась интересно, и вскоре
вокруг их стола образовалось плотное кольцо зрителей.
Любопытство, напор, хруст суставов, чужое дыхание и, главное,--
шепот -- шепот, прерываемый еще более громким и раздражительным
"цыс!"-- часто мучили Лужина: он живо чувствовал этот хруст, и
шелест, и отвратительное тепло, если не слишком глубоко уходил
в шахматные бездны. Краем глаза он видел ноги столпившихся, и
его почему-то особенно раздражала, среди всех этих темных
штанов, пара дамских ног в блестящих серых чулках. Эти ноги
явно ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они пришли...
Сизые, заостренные туфли с какими-то перехватцами лучше бы
цокали по панели,-- подальше, подальше отсюда. Останавливая
свои часы, записывая ход или отставляя взятую фигуру, он искоса
посматривал на эти неподвижные ноги, и только через полтора
часа, когда он выиграл партию и встал, оттягивая вниз жилет,
Лужин увидел, что эти ноги принадлежат его невесте. Он ощутил
острое счастье оттого, что она присутствовала при его победе, и
жадно ждал исчезновения шахматных досок и всех этих шумных
людей, чтобы поскорей ее погладить. Но шахматы не сразу
исчезли, и, даже, когда появилась светлая столовая и огромный,
медью сияющий самовар, сквозь белую скатерть проступали
смутные, ровные квадраты, и такие же квадраты, шоколадные и
кремовые, несомненно были на пироге. Мать невесты встретила его
с тем же снисходительным, слегка насмешливым благодушием, с
каким встретила его накануне, когда появлением своим прервала
шахматный разговор,-- а вчерашний господин, по-видимому ее муж,
подробно рассказывал, какое у него было образцовое имение в
России. "Пойдем к вам в комнату",-- хрипло шепнул Лужин
невесте, и она прикусила губу и сделала большие глаза. "Пойдем
же",-- повторил он. Но она ловко положила ему на стеклянную
тарелочку чудесного малинового варенья, и сразу подействовала
эта клейкая, ослепительно красная сладость, которая зернистым
огнем переливалась на языке, душистым сахаром облипала зубы.
"Мерси, мерси",-- кланялся Лужин, пока ему накладывали вторую
порцию, и среди гробового молчания зачмокал опять, облизывая
еще горячую от чаю ложечку, боясь растерять хоть каплю
упоительного сока. И когда, наконец, он добился своего и
оказался с ней наедине, правда, не у нее в комнате, а в
цветистой гостиной, он привлек ее к себе, грузно сел, держа ее
за кисти, но она молча вывернулась и, закружившись, опустилась
на пуф. "Я вовсе еще не решила, выйду ли я за вас замуж,--
сказала она.-- Помните это". "Все решено,-- сказал Лужин.--
Если они не захотят, мы их заставим силой, чтоб они подписали".
"Подписали что?" -- спросила она удивленно. "А я не знаю...
Ведь нужны, кажется, какие-то подписи". "Глупый, глупый,--
несколько раз повторила она.-- Непроницаемая и неисправимая
глупость. Ну что мне с вами делать, как мне с вами быть... И
какой у вас усталый вид. Я уверена, что вам вредно так много
играть". "Ach wo,-- сказал Лужин,-- пара партишек". "А по ночам
думаете. Нельзя так. Уже поздно, знаете. Идите домой. Спать вам
нужно, вот что". Он однако оставался сидеть на полосатом
диванчике, и она подумала, что какие же это они разговоры
ведут,-- все тяп да ляп, случайные словечки. И ни разу еще он
ее не поцеловал по-нас
играть с компатриотом. Партия началась интересно, и вскоре
вокруг их стола образовалось плотное кольцо зрителей.
Любопытство, напор, хруст суставов, чужое дыхание и, главное,--
шепот -- шепот, прерываемый еще более громким и раздражительным
"цыс!"-- часто мучили Лужина: он живо чувствовал этот хруст, и
шелест, и отвратительное тепло, если не слишком глубоко уходил
в шахматные бездны. Краем глаза он видел ноги столпившихся, и
его почему-то особенно раздражала, среди всех этих темных
штанов, пара дамских ног в блестящих серых чулках. Эти ноги
явно ничего не понимали в игре, непонятно, зачем они пришли...
Сизые, заостренные туфли с какими-то перехватцами лучше бы
цокали по панели,-- подальше, подальше отсюда. Останавливая
свои часы, записывая ход или отставляя взятую фигуру, он искоса
посматривал на эти неподвижные ноги, и только через полтора
часа, когда он выиграл партию и встал, оттягивая вниз жилет,
Лужин увидел, что эти ноги принадлежат его невесте. Он ощутил
острое счастье оттого, что она присутствовала при его победе, и
жадно ждал исчезновения шахматных досок и всех этих шумных
людей, чтобы поскорей ее погладить. Но шахматы не сразу
исчезли, и, даже, когда появилась светлая столовая и огромный,
медью сияющий самовар, сквозь белую скатерть проступали
смутные, ровные квадраты, и такие же квадраты, шоколадные и
кремовые, несомненно были на пироге. Мать невесты встретила его
с тем же снисходительным, слегка насмешливым благодушием, с
каким встретила его накануне, когда появлением своим прервала
шахматный разговор,-- а вчерашний господин, по-видимому ее муж,
подробно рассказывал, какое у него было образцовое имение в
России. "Пойдем к вам в комнату",-- хрипло шепнул Лужин
невесте, и она прикусила губу и сделала большие глаза. "Пойдем
же",-- повторил он. Но она ловко положила ему на стеклянную
тарелочку чудесного малинового варенья, и сразу подействовала
эта клейкая, ослепительно красная сладость, которая зернистым
огнем переливалась на языке, душистым сахаром облипала зубы.
"Мерси, мерси",-- кланялся Лужин, пока ему накладывали вторую
порцию, и среди гробового молчания зачмокал опять, облизывая
еще горячую от чаю ложечку, боясь растерять хоть каплю
упоительного сока. И когда, наконец, он добился своего и
оказался с ней наедине, правда, не у нее в комнате, а в
цветистой гостиной, он привлек ее к себе, грузно сел, держа ее
за кисти, но она молча вывернулась и, закружившись, опустилась
на пуф. "Я вовсе еще не решила, выйду ли я за вас замуж,--
сказала она.-- Помните это". "Все решено,-- сказал Лужин.--
Если они не захотят, мы их заставим силой, чтоб они подписали".
"Подписали что?" -- спросила она удивленно. "А я не знаю...
Ведь нужны, кажется, какие-то подписи". "Глупый, глупый,--
несколько раз повторила она.-- Непроницаемая и неисправимая
глупость. Ну что мне с вами делать, как мне с вами быть... И
какой у вас усталый вид. Я уверена, что вам вредно так много
играть". "Ach wo,-- сказал Лужин,-- пара партишек". "А по ночам
думаете. Нельзя так. Уже поздно, знаете. Идите домой. Спать вам
нужно, вот что". Он однако оставался сидеть на полосатом
диванчике, и она подумала, что какие же это они разговоры
ведут,-- все тяп да ляп, случайные словечки. И ни разу еще он
ее не поцеловал по-нас