щекам и укоризненно-лукаво кивая. Она видела его большое лицо,
шляпу набекрень и ждала, что он будет теперь делать. "Я не
могла за вами поспеть",-- крикнула она, выпрямившись и открыв
руки в каком-то объяснительном жесте. Лужин опустил голову и
вошел в дом. Она полагала, что он сейчас постучится к ней, и
думала о том, что не впустит его, скажет, что в комнате
беспорядок. Но он не постучался. Когда она спустилась ужинать,
его в столовой не было. "Обиделся",-- решила она и пошла спать
раньше обыкновенного. Утром она вышла гулять и смотрела, не
ждет ли он в саду, на скамейке, с газетой, как всегда. Его не
было ни в саду, ни в галерее, и она пошла гулять без него.
Когда он и к обеду не явился, и за его столиком оказалась
престарелая чета, давно на этот столик метившая, она спросила в
конторе, не болен ли господин Лужин. "Господин Лужин сегодня
утром уехал в Берлин",-- ответила барышня.
Через час вернулся в гостиницу его багаж. Швейцар и
мальчишка деловито и равнодушно внесли обратно чемоданы,
которые утром вынесли. Лужин возвращался со станции пешком,--
полный, унылый господин, придавленный жарой, в белых от пыли
башмаках. Он отдыхал на всех скамейках, раза два сорвал ягоду
ежевики и сморщился от кислятины. Идя по шоссе, он вдруг
заметил, что мелкими шажками следует за ним белокурый мальчик,
с пустой бутылкой из-под пива в руке и нарочно его не обгоняя,
смотрит на него в упор с невыносимой детской внимательностью.
Лужин остановился. Мальчик остановился тоже. Лужин двинулся,
мальчик тоже двинулся. Тогда он рассердился и, обернувшись,
погрозил тростью. Тот замер, удивленно и радостно ухмыляясь. "Я
тебя..." -- густым голосом сказал Лужин и пошел на него, подняв
трость. Мальчик прыгнул на месте и отбежал. Лужин, бурча и
сопя, продолжал свой путь. Внезапно камушек, очень ловко
пущенный, попал ему в левую лопатку. Он ахнул и обернулся.
Никого,-- пустая дорога, лес, вереск. "Я его убью",-- громко
сказал он по-немецки и пошел быстрее, стараясь вилять, как это
делают (он читал где-то) люди, боящиеся выстрела в спину, и
повторяя вслух свою беспомощную угрозу. Он тяжело дышал,
ослабел, чуть не плакал, когда добрался до гостиницы.
"Раздумал,-- сказал он мимоходом, обращаясь, к решетке
конторы.-- Остаюсь, раздумал". "Наверное у себя в комнате",--
произнес он, поднимаясь по лестнице. Он вошел к ней с размаху,
словно бухнул в дверь головой, и, смутно увидев ее, лежащую в
розовом платье на Кушетке, сказал торопливо: "Здрасте-здрасте",
и кругами зашагал по комнате, предполагая, что это все выходит
очень остроумно, легко, забавно, и вместе с тем задыхаясь от
волнения. "Итак продолжая вышесказанное, должен вам объявить,
что вы будете моей супругой, я вас умоляю согласиться на это,
абсолютно было невозможно уехать, теперь будет все иначе и
превосходно", и тут, присев на стул у дарового отопления, он
разрыдался, закрыв лицо руками: потом, стараясь одну руку так
растопырить, чтобы она закрывала ему лицо, другою стал искать
платок, и в дрожащие от слез просветы между пальцев видел
двоящееся расплывающееся розовое платье, которое с шумом
надвигалось на него.
"Ну, будет, будет,-- повторяла она успокаивающим
голосом,-- взрослый мужчина, и так плачет". Он схватил ее за
локоть, поцеловал что-то холодное и твердое (часики