да, но только пошедший дальше. Игра
Лужина, в ранней его юности так поражавшая знатоков невиданной
дерзостью и пренебрежением основными как будто законами шахмат,
казалась теперь чуть-чуть старомодной перед блистательной
крайностью Турати. Лужин попал в то положение, в каком бывает
художник, который, в начале поприща усвоив новейшее в искусстве
и временно поразив оригинальностью приемов, вдруг замечает, что
незаметно произошла перемена вокруг него, что другие, неведомо
откуда взявшись, оставили его позади в тех приемах, в которых
он недавно был первым, и тогда он чувствует себя обокраденным,
видит в обогнавших его смельчаках только неблагодарных
подражателей и редко понимает, что он сам виноват, он,
застывший в своем искусстве, бывшем новым когда-то, но с тех
пор не пошедшем вперед.
Оглядываясь на восемнадцать с лишним лет шахматной жизни,
Лужин видел нагромождение побед вначале, а затем странное
затишье, вспышки побед там и сям, но в общем -- игру в ничью,
раздражительную и безнадежную, благодаря которой он незаметно
прослыл за осторожного, непроницаемого, сухого игрока. И это
было странно. Чем смелее играло его воображение, чем ярче был
вымысел во время тайной работы между турнирами, тем ужасней он
чувствовал свое бессилие, когда начиналось состязание, тем
боязливее и осмотрительнее он играл. Давно вошедший в разряд
лучших международных игроков, очень известный, цитируемый во
всех шахматных учебниках, кандидат, среди пяти-шести других, на
звание чемпиона мира, он этой благожелательной молвой был
обязан ранним своим выступлениям, оставившим вокруг него
какой-то смутный свет, венчик избранности, поволоку славы.
Смерть отца явилась ему, как вешка, по которой он мог
определить пройденный путь. И, на минуту оглянувшись, он с
некоторым содроганием увидел, как медленно он последнее время
шел, и, увидев это, с угрюмой страстью погрузился в новые
вычисления, придумывая и уже смутно предчувствуя гармонию
нужных ходов, ослепительную защиту. Ему стало дурно ночью, в
берлинской гостинице, после поездки на кладбище; сердцебиение,
и странные мысли, и такое чувство, будто мозг одеревенел и
покрыт лаком. Доктор, которого он в то утро повидал,
посоветовал отдохнуть, уехать в тихое место, "...чтобы было
кругом зелено",-- сказал доктор. И Лужин, отказавшись дать
обещанный сеанс игры вслепую, уехал в то очевидное место,
которое ему сразу представилось, когда врач упомянул о зелени,
и даже был смутно благодарен угодливому воспоминанию, которое
так кстати назвало нужный курорт, взяло на себя все заботы,
Он действительно почувствовал себя лучше среди этой
зеленой декорации, в меру красивой, дающей чувство сохранности
и покоя. И вдруг, как бывает в балагане, когда расписная
бумажная завеса прорывается звездообразно, пропуская живое,
улыбающееся лицо, появился, невесть откуда, человек, такой
неожиданный и такой знакомый, заговорил голос, как будто всю
жизнь звучавший под сурдинку и вдруг прорвавшийся сквозь
привычную муть. Стараясь уяснить себе это впечатление чего-то
очень знакомого, он совершенно некстати, но с потрясающей
ясностью вспомнил лицо молоденькой проститутки с голыми
плечами, в черных чулках, стоявшей в освещенной пройме двери, в
темном переулке, в безымянном городе. И нелепым обра
Лужина, в ранней его юности так поражавшая знатоков невиданной
дерзостью и пренебрежением основными как будто законами шахмат,
казалась теперь чуть-чуть старомодной перед блистательной
крайностью Турати. Лужин попал в то положение, в каком бывает
художник, который, в начале поприща усвоив новейшее в искусстве
и временно поразив оригинальностью приемов, вдруг замечает, что
незаметно произошла перемена вокруг него, что другие, неведомо
откуда взявшись, оставили его позади в тех приемах, в которых
он недавно был первым, и тогда он чувствует себя обокраденным,
видит в обогнавших его смельчаках только неблагодарных
подражателей и редко понимает, что он сам виноват, он,
застывший в своем искусстве, бывшем новым когда-то, но с тех
пор не пошедшем вперед.
Оглядываясь на восемнадцать с лишним лет шахматной жизни,
Лужин видел нагромождение побед вначале, а затем странное
затишье, вспышки побед там и сям, но в общем -- игру в ничью,
раздражительную и безнадежную, благодаря которой он незаметно
прослыл за осторожного, непроницаемого, сухого игрока. И это
было странно. Чем смелее играло его воображение, чем ярче был
вымысел во время тайной работы между турнирами, тем ужасней он
чувствовал свое бессилие, когда начиналось состязание, тем
боязливее и осмотрительнее он играл. Давно вошедший в разряд
лучших международных игроков, очень известный, цитируемый во
всех шахматных учебниках, кандидат, среди пяти-шести других, на
звание чемпиона мира, он этой благожелательной молвой был
обязан ранним своим выступлениям, оставившим вокруг него
какой-то смутный свет, венчик избранности, поволоку славы.
Смерть отца явилась ему, как вешка, по которой он мог
определить пройденный путь. И, на минуту оглянувшись, он с
некоторым содроганием увидел, как медленно он последнее время
шел, и, увидев это, с угрюмой страстью погрузился в новые
вычисления, придумывая и уже смутно предчувствуя гармонию
нужных ходов, ослепительную защиту. Ему стало дурно ночью, в
берлинской гостинице, после поездки на кладбище; сердцебиение,
и странные мысли, и такое чувство, будто мозг одеревенел и
покрыт лаком. Доктор, которого он в то утро повидал,
посоветовал отдохнуть, уехать в тихое место, "...чтобы было
кругом зелено",-- сказал доктор. И Лужин, отказавшись дать
обещанный сеанс игры вслепую, уехал в то очевидное место,
которое ему сразу представилось, когда врач упомянул о зелени,
и даже был смутно благодарен угодливому воспоминанию, которое
так кстати назвало нужный курорт, взяло на себя все заботы,
Он действительно почувствовал себя лучше среди этой
зеленой декорации, в меру красивой, дающей чувство сохранности
и покоя. И вдруг, как бывает в балагане, когда расписная
бумажная завеса прорывается звездообразно, пропуская живое,
улыбающееся лицо, появился, невесть откуда, человек, такой
неожиданный и такой знакомый, заговорил голос, как будто всю
жизнь звучавший под сурдинку и вдруг прорвавшийся сквозь
привычную муть. Стараясь уяснить себе это впечатление чего-то
очень знакомого, он совершенно некстати, но с потрясающей
ясностью вспомнил лицо молоденькой проститутки с голыми
плечами, в черных чулках, стоявшей в освещенной пройме двери, в
темном переулке, в безымянном городе. И нелепым обра