топление,-- все это было очень тяжело вынести. Но
вдруг Лужин поднял голову, его рот скривился знакомой хмурой
улыбкой,-- и сразу ее страх исчез, и возможная беда показалась
чем-то удивительно забавным, ничего не меняющим. Лужин, как
будто ожидавший ее прихода, чтобы ретироваться, крякнул, встал
и замечательным образом кивнув-- ("по-хамски",-- весело
подумала она, переводя этот кивок на язык матери), направился к
лестнице. По дороге он встретил лакея, несшего на подносе три
стакана лимонаду. Он остановил его, взял один из стаканов и,
осторожно держа его перед собой, бровями вторя колеблющемуся
уровню жидкости, стал медленно подниматься по лестнице. Когда
он исчез за поворотом, она стала преувеличенно внимательно
сдирать тонкую бумажку с соломинки. "Хам",-- довольно громко
сказала мать, и дочь почувствовала то удовольствие, которое
бывает когда угаданное значение иностранного слова находишь в
словаре. "Это же не человек,-- продолжала с сердитым изумлением
мать.-- Что это такое? Ведь это же не человек. Он меня называл
мадам, просто мадам, как приказчик. Не человек, а Бог знает
что. И у него, наверное советский паспорт. Большевик, просто
большевик. Я сидела, как дура. Ну и разговорчики. Совершенно
грязные манжеты. Ты заметила? Совершенно грязные и
обдрипанные".
"О чем были разговорчики?"-- спросила она, улыбаясь
исподлобья.
"Да, мадам, нет, мадам. Тут приятная атмосфера. Атмосфера,
а? Словцо-то? Я его спросила, давно ли он из России, чтоб
как-нибудь разговориться. Он просто молчит. Просто молчит.
Потом он сказал про тебя, что ты любишь прохладительные
напитки. Прохладительные! А морда какая, морда-то. Нет, нет,
подальше от таких..."
Продолжая игру в мнения, она поспешила к Лужину. За время
его неудачного отъезда успели сдать его комнату, и он был
помещен в другую, повыше. Он сидел, облокотившись о стол, как
будто пораженный горем, и в пепельнице мучительно дымилась
недобитая папироса. На столе и на полу рассыпаны были листки,
исписанные карандашом. Ей показалось мельком, что это счета, и
она удивилась их количеству. Ветер, дувший в открытое окно,
рванулся, когда она открыла дверь, и Лужин, выйдя из раздумья,
поднял с полу листки, аккуратно сложил их, улыбаясь ей и
моргая. "Ну что? Как?"-- спросила она. "Оформится во время
игры,-- сказал Лужин.-- Просто-напросто намечаю некоторые
возможности". У нее было чувство, что она ошиблась дверью,
попала не туда, куда метила, но в этом неожиданном мире было
хорошо, и не хотелось переходить в тот, где играют в мнения. Но
вместо того, чтобы продолжать говорить о шахматах, Лужин,
подъехав к ней вместе со стулом, взял ее за талию трясущимися
от нежности руками и, не зная, что предпринять, попытался ее
посадить к себе на колени. Она уперлась ему в плечи, отстраняя
лицо, будто глядит на листки. "Это что?"-- спросила она.
"Ничего, ничего,-- сказал Лужин,-- запись различных партий".
"Пустите",-- попросила она тонким голосом. "Запись различных
партий, запись..."-- повторял Лужин, прижимая ее к себе и
прищуренными глазами глядя снизу вверх на ее шею. Лицо его
вдруг исказилось, глаза на миг потеряли выражение; потом черты
его как-то обмякли, руки разжались сами собой, и она отошла от
него, сердясь, не совсем точно зная, почему сердится, и
удивленная т
вдруг Лужин поднял голову, его рот скривился знакомой хмурой
улыбкой,-- и сразу ее страх исчез, и возможная беда показалась
чем-то удивительно забавным, ничего не меняющим. Лужин, как
будто ожидавший ее прихода, чтобы ретироваться, крякнул, встал
и замечательным образом кивнув-- ("по-хамски",-- весело
подумала она, переводя этот кивок на язык матери), направился к
лестнице. По дороге он встретил лакея, несшего на подносе три
стакана лимонаду. Он остановил его, взял один из стаканов и,
осторожно держа его перед собой, бровями вторя колеблющемуся
уровню жидкости, стал медленно подниматься по лестнице. Когда
он исчез за поворотом, она стала преувеличенно внимательно
сдирать тонкую бумажку с соломинки. "Хам",-- довольно громко
сказала мать, и дочь почувствовала то удовольствие, которое
бывает когда угаданное значение иностранного слова находишь в
словаре. "Это же не человек,-- продолжала с сердитым изумлением
мать.-- Что это такое? Ведь это же не человек. Он меня называл
мадам, просто мадам, как приказчик. Не человек, а Бог знает
что. И у него, наверное советский паспорт. Большевик, просто
большевик. Я сидела, как дура. Ну и разговорчики. Совершенно
грязные манжеты. Ты заметила? Совершенно грязные и
обдрипанные".
"О чем были разговорчики?"-- спросила она, улыбаясь
исподлобья.
"Да, мадам, нет, мадам. Тут приятная атмосфера. Атмосфера,
а? Словцо-то? Я его спросила, давно ли он из России, чтоб
как-нибудь разговориться. Он просто молчит. Просто молчит.
Потом он сказал про тебя, что ты любишь прохладительные
напитки. Прохладительные! А морда какая, морда-то. Нет, нет,
подальше от таких..."
Продолжая игру в мнения, она поспешила к Лужину. За время
его неудачного отъезда успели сдать его комнату, и он был
помещен в другую, повыше. Он сидел, облокотившись о стол, как
будто пораженный горем, и в пепельнице мучительно дымилась
недобитая папироса. На столе и на полу рассыпаны были листки,
исписанные карандашом. Ей показалось мельком, что это счета, и
она удивилась их количеству. Ветер, дувший в открытое окно,
рванулся, когда она открыла дверь, и Лужин, выйдя из раздумья,
поднял с полу листки, аккуратно сложил их, улыбаясь ей и
моргая. "Ну что? Как?"-- спросила она. "Оформится во время
игры,-- сказал Лужин.-- Просто-напросто намечаю некоторые
возможности". У нее было чувство, что она ошиблась дверью,
попала не туда, куда метила, но в этом неожиданном мире было
хорошо, и не хотелось переходить в тот, где играют в мнения. Но
вместо того, чтобы продолжать говорить о шахматах, Лужин,
подъехав к ней вместе со стулом, взял ее за талию трясущимися
от нежности руками и, не зная, что предпринять, попытался ее
посадить к себе на колени. Она уперлась ему в плечи, отстраняя
лицо, будто глядит на листки. "Это что?"-- спросила она.
"Ничего, ничего,-- сказал Лужин,-- запись различных партий".
"Пустите",-- попросила она тонким голосом. "Запись различных
партий, запись..."-- повторял Лужин, прижимая ее к себе и
прищуренными глазами глядя снизу вверх на ее шею. Лицо его
вдруг исказилось, глаза на миг потеряли выражение; потом черты
его как-то обмякли, руки разжались сами собой, и она отошла от
него, сердясь, не совсем точно зная, почему сердится, и
удивленная т