безобразной, черной, мохнатой
шляпе, в огромных галошах,-- и, глядя из окна на его фигуру,
грузно вылезавшую из отельного автобуса, она почувствовала, что
этот неизвестный приезжий -- кто-то совсем особенный, непохожий
на всех других жителей курорта. В тот же вечер она узнала, кто
он. Все в столовой смотрели на этого полного, мрачного
человека, который жадно и неряшливо ел и иногда задумывался,
водя пальцем по скатерти. Она в шахматы не играла, никогда
шахматными турнирами не интересовалась, но каким-то образом его
имя было ей знакомо, бессознательно въелось в память, и она не
могла вспомнить, когда впервые услышала его. Фабрикант,
страдавший давним запором, о котором охотно говорил, человек об
одной мысли, но добродушный, приятный, не без вкуса одетый,--
вдруг забыл о запоре и в галерее, где пили целебную воду,
сообщил ей несколько удивительных вещей о мрачном господине,
который, переменив мохнатую шляпу на старое канотье, стоял
перед витринкой, вделанной в колонну, и разглядывал кустарные
вещицы, выставленные для продажи. "Ваш соотечественник,--
сказал фабрикант, указывая на него бровью,-- знаменитый
шахматный игрок. Приехал из Франции на турнир. Турнир будет в
Берлине, через два месяца. Если выиграет, то вызовет чемпиона
мира. Отец у него недавно умер. Вот тут в газете все это
сказано".
Ей захотелось познакомиться с ним, поговорить по-русски,--
столь привлекательным он ей показался своей неповоротливостью,
сумрачностью, низким отложным воротником, который его делал
почему-то похожим на музыканта,-- и ей нравилось, что он на нее
не смотрит, не ищет повода с ней заговорить, как это делали все
неженатые мужчины в гостинице. Была она собой не очень хороша,
чего-то недоставало ее мелким, правильным чертам. Как будто
последний, решительный толчок, который бы сделал ее прекрасной,
оставив те же черты, но придав им неизъяснимую значительность,
не был сделан. Но ей было двадцать пять лет, по моде
остриженные волосы лежали прелестно, и был у нее один поворот
головы, в котором сказывался намек на возможную гармонию,
обещание подлинной красоты, в последний миг не сдержанное. Она
носила очень простые, очень хорошо сшитые платья, обнажала руки
и шею, немного щеголяя их нежной свежестью. Она была богата,--
ее отец, потеряв одно состояние в России, нажил другое в
Германии. Ее мать должна была скоро приехать на этот курорт, и
с тех пор, как возник Лужин, ожидание ее шумливого появления
стало чем-то неприятно.
Она познакомилась с ним на третий день его приезда, так,
как знакомятся в старых романах или в кинематографических
картинах: она роняет платок, он его поднимает,-- с той только
разницей, что она оказалась в роли героя. Лужин шел по тропинке
перед ней и последовательно ронял: большой клетчатый носовой
платок, необыкновенно грязный, с приставшим к нему карманным
сором, сломанную, смятую папиросу, потерявшую половину своего
нутра, орех и французский франк. Она подобрала только платок и
монету и медленно догоняла его, с любопытством ожидая новой
потери. Лужин шел, держа в правой руке трость, которой он
трогал каждый ствол, каждую скамью, а левой рукой он шарил в
кармане и, наконец, остановился, вывернул карман и стал
разглядывать в нем дырку. При этом выпала еще монета.
"Насквозь",-- сказал он по-немецки, взяв из е
шляпе, в огромных галошах,-- и, глядя из окна на его фигуру,
грузно вылезавшую из отельного автобуса, она почувствовала, что
этот неизвестный приезжий -- кто-то совсем особенный, непохожий
на всех других жителей курорта. В тот же вечер она узнала, кто
он. Все в столовой смотрели на этого полного, мрачного
человека, который жадно и неряшливо ел и иногда задумывался,
водя пальцем по скатерти. Она в шахматы не играла, никогда
шахматными турнирами не интересовалась, но каким-то образом его
имя было ей знакомо, бессознательно въелось в память, и она не
могла вспомнить, когда впервые услышала его. Фабрикант,
страдавший давним запором, о котором охотно говорил, человек об
одной мысли, но добродушный, приятный, не без вкуса одетый,--
вдруг забыл о запоре и в галерее, где пили целебную воду,
сообщил ей несколько удивительных вещей о мрачном господине,
который, переменив мохнатую шляпу на старое канотье, стоял
перед витринкой, вделанной в колонну, и разглядывал кустарные
вещицы, выставленные для продажи. "Ваш соотечественник,--
сказал фабрикант, указывая на него бровью,-- знаменитый
шахматный игрок. Приехал из Франции на турнир. Турнир будет в
Берлине, через два месяца. Если выиграет, то вызовет чемпиона
мира. Отец у него недавно умер. Вот тут в газете все это
сказано".
Ей захотелось познакомиться с ним, поговорить по-русски,--
столь привлекательным он ей показался своей неповоротливостью,
сумрачностью, низким отложным воротником, который его делал
почему-то похожим на музыканта,-- и ей нравилось, что он на нее
не смотрит, не ищет повода с ней заговорить, как это делали все
неженатые мужчины в гостинице. Была она собой не очень хороша,
чего-то недоставало ее мелким, правильным чертам. Как будто
последний, решительный толчок, который бы сделал ее прекрасной,
оставив те же черты, но придав им неизъяснимую значительность,
не был сделан. Но ей было двадцать пять лет, по моде
остриженные волосы лежали прелестно, и был у нее один поворот
головы, в котором сказывался намек на возможную гармонию,
обещание подлинной красоты, в последний миг не сдержанное. Она
носила очень простые, очень хорошо сшитые платья, обнажала руки
и шею, немного щеголяя их нежной свежестью. Она была богата,--
ее отец, потеряв одно состояние в России, нажил другое в
Германии. Ее мать должна была скоро приехать на этот курорт, и
с тех пор, как возник Лужин, ожидание ее шумливого появления
стало чем-то неприятно.
Она познакомилась с ним на третий день его приезда, так,
как знакомятся в старых романах или в кинематографических
картинах: она роняет платок, он его поднимает,-- с той только
разницей, что она оказалась в роли героя. Лужин шел по тропинке
перед ней и последовательно ронял: большой клетчатый носовой
платок, необыкновенно грязный, с приставшим к нему карманным
сором, сломанную, смятую папиросу, потерявшую половину своего
нутра, орех и французский франк. Она подобрала только платок и
монету и медленно догоняла его, с любопытством ожидая новой
потери. Лужин шел, держа в правой руке трость, которой он
трогал каждый ствол, каждую скамью, а левой рукой он шарил в
кармане и, наконец, остановился, вывернул карман и стал
разглядывать в нем дырку. При этом выпала еще монета.
"Насквозь",-- сказал он по-немецки, взяв из е