о краски, правда, теплые, живые, но
плывшие отдельными пятнами; требовалось еще найти определенный
рисунок, резкую линию. Впервые писатель Лужин, задумав книгу,
невольно начинал с красок.
И чем ярче становились в его воображении эти краски, тем
труднее ему было засесть за пишущую машинку. Прошел месяц,
другой, началось лето, и он все продолжал одевать в наряднейшие
цвета незримую еще тему. Ему казалось иногда, что вот, книга
написана, и он ясно видел набор, полосы гранок с красными
иероглифами по краям, а потом свеженькую, брошюрованную книгу,
хрустящую в руках, а дальше был чудесный розовый туман,
сладостные награды за все неудачи, за все обманы славы. Он
ходил в гости к многочисленным своим знакомым и подолгу, с
удовольствием, рассказывал о своей книге. В одной эмигрантской
газете появилась заметка о том, что он, после долгого молчания,
работает над новой повестью. И эту заметку, им же составленную
и посланную, он с волнением перечел раза три, вырезал, положил
в бумажник. Он стал чаще появляться на литературных вечерах,
устраиваемых адвокатами и дамами, и предполагал, что, должно
быть, все на него смотрят с любопытством и уважением. Как-то, в
неверный летний день, он поехал за город, промок под внезапным
ливнем, пока тщетно искал белых грибов, и на следующий день
слег. Болел он одиноко и кратко, и смерть его была неспокойна.
Правление союза эмигрантских писателей почтило его память
вставанием.
6
"Непременно все высыплется",-- сказал Лужин, опять
завладев сумкой.
Она быстро протянула руку, отложила сумку подальше,
хлопнув ею об столик,-- как бы подчеркивая этим запрет. "Вечно
вам нужно теребить что-нибудь",-- проговорила она ласково.
Лужин посмотрел на свою руку, топыря и снова сдвигая
пальцы. Ногти были желтые от курения, с грубыми заусенцами, на
суставах тянулись толстые поперечные морщинки, пониже росли
редкие волоски. Он положил руку на стол, рядом с ее рукой,
молочно-бледной, мягкой на вид, с коротко и аккуратно
подстриженными ногтями.
"Я жалею, что не знала вашего отца,-- сказала она
погодя.-- Он, должно быть, был очень добрым, очень серьезным,
очень любил вас". Лужин промолчал.
"Расскажите мне еще что-нибудь,-- как вы тут жили? Неужели
вы были когда-нибудь маленьким, бегали, возились?"
Он опять положил обе руки на трость,-- и, по выражению его
лица, по сонному опусканию тяжелых век, по чуть раскрывшемуся
рту, словно он собирался зевнуть, она заключила, что ему стало
скучно, что вспоминать надоело. Да и вспоминал-то он
равнодушно,-- ей было странно, что вот, он месяц тому назад
потерял отца и сейчас без слез может смотреть на дом, где он в
детстве жил с ним вместе. Но даже в этом равнодушии, в его
неуклюжих словах, в тяжелых движениях его души, как бы
поворачивавшейся спросонья и засыпавшей снова, ей мерещилось
что-то трогательное, трудно определимая прелесть, которую она в
нем почувствовала с первого дня их знакомства. И как
таинственно было то, что, несмотря на очевидную вялость его
отношения к отцу, он все-таки выбрал именно этот курорт, именно
эту гостиницу, как будто ждал от когда-то уже виденных
предметов и пейзажей того содрогания, которого он без чужой
помощи испытать не мог. А приехал он чудесно, в зеленый и серый
день, под моросящим дождем, в
плывшие отдельными пятнами; требовалось еще найти определенный
рисунок, резкую линию. Впервые писатель Лужин, задумав книгу,
невольно начинал с красок.
И чем ярче становились в его воображении эти краски, тем
труднее ему было засесть за пишущую машинку. Прошел месяц,
другой, началось лето, и он все продолжал одевать в наряднейшие
цвета незримую еще тему. Ему казалось иногда, что вот, книга
написана, и он ясно видел набор, полосы гранок с красными
иероглифами по краям, а потом свеженькую, брошюрованную книгу,
хрустящую в руках, а дальше был чудесный розовый туман,
сладостные награды за все неудачи, за все обманы славы. Он
ходил в гости к многочисленным своим знакомым и подолгу, с
удовольствием, рассказывал о своей книге. В одной эмигрантской
газете появилась заметка о том, что он, после долгого молчания,
работает над новой повестью. И эту заметку, им же составленную
и посланную, он с волнением перечел раза три, вырезал, положил
в бумажник. Он стал чаще появляться на литературных вечерах,
устраиваемых адвокатами и дамами, и предполагал, что, должно
быть, все на него смотрят с любопытством и уважением. Как-то, в
неверный летний день, он поехал за город, промок под внезапным
ливнем, пока тщетно искал белых грибов, и на следующий день
слег. Болел он одиноко и кратко, и смерть его была неспокойна.
Правление союза эмигрантских писателей почтило его память
вставанием.
6
"Непременно все высыплется",-- сказал Лужин, опять
завладев сумкой.
Она быстро протянула руку, отложила сумку подальше,
хлопнув ею об столик,-- как бы подчеркивая этим запрет. "Вечно
вам нужно теребить что-нибудь",-- проговорила она ласково.
Лужин посмотрел на свою руку, топыря и снова сдвигая
пальцы. Ногти были желтые от курения, с грубыми заусенцами, на
суставах тянулись толстые поперечные морщинки, пониже росли
редкие волоски. Он положил руку на стол, рядом с ее рукой,
молочно-бледной, мягкой на вид, с коротко и аккуратно
подстриженными ногтями.
"Я жалею, что не знала вашего отца,-- сказала она
погодя.-- Он, должно быть, был очень добрым, очень серьезным,
очень любил вас". Лужин промолчал.
"Расскажите мне еще что-нибудь,-- как вы тут жили? Неужели
вы были когда-нибудь маленьким, бегали, возились?"
Он опять положил обе руки на трость,-- и, по выражению его
лица, по сонному опусканию тяжелых век, по чуть раскрывшемуся
рту, словно он собирался зевнуть, она заключила, что ему стало
скучно, что вспоминать надоело. Да и вспоминал-то он
равнодушно,-- ей было странно, что вот, он месяц тому назад
потерял отца и сейчас без слез может смотреть на дом, где он в
детстве жил с ним вместе. Но даже в этом равнодушии, в его
неуклюжих словах, в тяжелых движениях его души, как бы
поворачивавшейся спросонья и засыпавшей снова, ей мерещилось
что-то трогательное, трудно определимая прелесть, которую она в
нем почувствовала с первого дня их знакомства. И как
таинственно было то, что, несмотря на очевидную вялость его
отношения к отцу, он все-таки выбрал именно этот курорт, именно
эту гостиницу, как будто ждал от когда-то уже виденных
предметов и пейзажей того содрогания, которого он без чужой
помощи испытать не мог. А приехал он чудесно, в зеленый и серый
день, под моросящим дождем, в