таком мальчике шахматисте, которого отец (по книжке-- приемный)
возит из города в город. Начал он книгу в двадцать восьмом
году,-- вернувшись домой с заседания, на которое он пришел
один. Так неожиданно, так живо явился ему замысел этой книги,
пока он сидел и ждал в отдельной комнате берлинской кофейни.
Пришел он, как всегда, очень точно, удивился, что еще столики
не составлены, велел лакею немедленно это сделать, спросил чаю
и рюмку коньяку. Комнатка была чистая, ярко освещенная, с
натюрмортом на стене; аппетитные персики вокруг разрезанного
арбуза. На составленные столики, плавно взлетев, легла чистая
скатерть. Он положил в чай кусочек сахару и, грея бескровные,
всегда зябкие руки о стекло, смотрел, как поднимаются пузырьки.
Рядом, в общем зале, скрипка и рояль играли из "Травиаты",-- и
от сладкой музыки, от коньяку, от вида белой скатерти, старику
Лужину стало так грустно, и грусть была такая приятная, что он
боялся двинуться, сидел, облокотясь на одну руку и прижав палец
к виску,-- жилистый, красноглазый старик, в вязаном жилете и
коричневом пиджаке. Играла музыка, пустая комнатка была налита
светом, алела арбузная рана,-- и никто на заседание не шел.
Несколько раз он смотрел на часы, но потом так разомлел от
музыки и чаю, что забыл о времени и стал потихоньку думать о
том, о сем,-- о приобретенной по случаю пишущей машинке, о
Мариинском театре, о сыне, так редко приезжающем в Берлин. А
затем он спохватился, что сидит уже час, что скатерть все так
же пуста и бела... И в этой светлой, показавшейся ему
мистической, пустоте, сидя за столом, предназначенным для
несостоявшегося заседания, он вдруг решил, что давно не
являвшееся писательское вдохновение теперь посетило его.
"Пора подвести некоторые итоги",-- подумал он и оглядел
пустую комнату,-- скатерть, синие обои, натюрморт,-- как
оглядывают комнату, где родился известный человек. И фабула
повести, которую старик Лужин давно лелеял, показалась ему в
этот миг только что созданной, и он пригласил мысленно будущего
биографа (парадоксальным образом становившегося, по мере
приближения к нему во времени, все призрачнее, все отдаленнее)
повнимательнее осмотреть эту случайную комнату, где родилась
повесть "Гамбит". Он залпом выпил остаток чаю, надел пальто и
шляпу, узнал от лакея, что нынче не среда, а вторник,
улыбнулся, не без удовольствия отмечая свою рассеянность, и,
вернувшись домой, сразу снял черную металлическую крышу с
пишущей машинки.
Ярче всего перед его глазами стояло вот это, писательским
воображением слегка ретушированное, воспоминание: светлый зал,
два ряда столиков, на столиках шахматные доски. За каждым
столиком сидит человек, за спиной каждого сидящего стоит кучка
зрителей, вытянувших шеи. И вот, по проходу между столиками, ни
на кого не глядя, спешит мальчик,-- одетый, как Цесаревич, в
нарядную белую матроску,-- и останавливается поочередно у
каждой доски, быстро делает ход или на миг задумывается,
наклонив золотисто-русую голову. Если глядеть со стороны,
совершенно непонятно, что происходит: пожилые люди в черном
сумрачно сидят за досками, густо уставленными вычурными
куклами, а легкий, нарядный мальчик, Бог весть зачем пришедший
сюда, в странной, напряженной тишине легко переходит от столика
к столику, один движется среди этих оцепене