ил, упав с ним рядом на
низкое, мягкое сиденье. На стульчике, спереди, сидел боком
небольшой, востроносый человечек, с поднятым воротником пальто.
Валентинов, как только откинулся и скрестил ноги, стал
продолжать разговор с этим человеком, разговор, прерванный на
запятой и теперь ускоряющийся по мере того, как расходился
автомобиль. Язвительно и чрезвычайно обстоятельно он распекал
его, не обращая никакого внимания на Лужина, который сидел, как
бережно прислоненная к чему-то статуя, совершенно оцепеневший и
слышавший, как бы сквозь тяжелую завесу, смутное, отдаленное
рокотание Валентинова, Для востроносого это было не рокотание,
а очень хлесткие, обидные слова,-- но сила была на стороне
Валентинова, и обижаемый только вздыхал да ковырял с несчастным
видом сальное пятно на черном своем пальтишке, а иногда, при
особенно метком словце, поднимал брови и смотрел на
Валентинова, но, не выдержав этого сверкания, сразу жмурился и
тихо мотал головой. Распекание продолжалось до самого конца
поездки, и, когда Валентинов мягко вытолкнул Лужина на панель и
захлопнул за собой дверцу, добитый человечек продолжал сидеть
внутри, и автомобиль сразу повез его дальше, и, хотя места было
теперь много, он остался, уныло сгорбленный, на переднем
стульчике. Лужин меж тем уставился неподвижным и бессмысленным
взглядом на белую, как яичная скорлупа, дощечку с черной
надписью "Веритас", но Валентинов сразу увлек его дальше и
опустил в кожаное кресло из породы клубных, которое было еще
более цепким и вязким, чем сиденье автомобиля. В этот миг
кто-то взволнованным голосом позвал Валентинова, и он, вдвинув
в ограниченное поле лужинского зрения открытую коробку сигар,
извинился и исчез. Звук его голоса остался дрожать в комнате, и
для Лужина, медленно выходившего из оцепенения, он стал
постепенно и вкрадчиво превращаться в некий обольстительный
образ. При звуке этого голоса, при музыке шахматного соблазна,
Лужин вспомнил с восхитительной, влажной печалью, свойственной
воспоминаниям любви, тысячу партий, сыгранных им когда-то. Он
не знал, какую выбрать, чтобы со слезами насладиться ею, все
привлекало и ласкало воображение, и он летал от одной к другой,
перебирая на миг раздирающие душу комбинации. Были комбинации
чистые н стройные, где мысль всходила к победе по мраморным
ступеням; были нежные содрогания в уголке доски, и страстный
взрыв, и фанфара ферзя, идущего на жертвенную гибель... Все
было прекрасно, все переливы любви, все излучины и таинственные
тропы, избранные ею. И эта любовь была гибельна.
Ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходов
она приводит опять к той же страсти, разрушающей жизненный сон.
Опустошение, ужас, безумие.
"Ах, не надо",-- громко сказал Лужин и попробовал встать.
Но ori был слаб и тучен, и вязкое кресло не отпустило его. Да и
что он мог предпринять теперь? Его защита оказалась ошибочной.
Эту ошибку предвидел противник, и неумолимый ход,
подготавливаемый давно, был теперь сделан. Лужин застонал и
откашлялся, растерянно озираясь. Спереди был круглый стол, на
нем альбомы. журналы, отдельные листы, фотографии испуганных
женщин и хищно прищуренных мужчин. А на одной был бледный
человек с безжизненным лицом в больших американских очках,
который на руках повис с карниза небоскреба,-- вот-вот сорвется
в пропасть. И
низкое, мягкое сиденье. На стульчике, спереди, сидел боком
небольшой, востроносый человечек, с поднятым воротником пальто.
Валентинов, как только откинулся и скрестил ноги, стал
продолжать разговор с этим человеком, разговор, прерванный на
запятой и теперь ускоряющийся по мере того, как расходился
автомобиль. Язвительно и чрезвычайно обстоятельно он распекал
его, не обращая никакого внимания на Лужина, который сидел, как
бережно прислоненная к чему-то статуя, совершенно оцепеневший и
слышавший, как бы сквозь тяжелую завесу, смутное, отдаленное
рокотание Валентинова, Для востроносого это было не рокотание,
а очень хлесткие, обидные слова,-- но сила была на стороне
Валентинова, и обижаемый только вздыхал да ковырял с несчастным
видом сальное пятно на черном своем пальтишке, а иногда, при
особенно метком словце, поднимал брови и смотрел на
Валентинова, но, не выдержав этого сверкания, сразу жмурился и
тихо мотал головой. Распекание продолжалось до самого конца
поездки, и, когда Валентинов мягко вытолкнул Лужина на панель и
захлопнул за собой дверцу, добитый человечек продолжал сидеть
внутри, и автомобиль сразу повез его дальше, и, хотя места было
теперь много, он остался, уныло сгорбленный, на переднем
стульчике. Лужин меж тем уставился неподвижным и бессмысленным
взглядом на белую, как яичная скорлупа, дощечку с черной
надписью "Веритас", но Валентинов сразу увлек его дальше и
опустил в кожаное кресло из породы клубных, которое было еще
более цепким и вязким, чем сиденье автомобиля. В этот миг
кто-то взволнованным голосом позвал Валентинова, и он, вдвинув
в ограниченное поле лужинского зрения открытую коробку сигар,
извинился и исчез. Звук его голоса остался дрожать в комнате, и
для Лужина, медленно выходившего из оцепенения, он стал
постепенно и вкрадчиво превращаться в некий обольстительный
образ. При звуке этого голоса, при музыке шахматного соблазна,
Лужин вспомнил с восхитительной, влажной печалью, свойственной
воспоминаниям любви, тысячу партий, сыгранных им когда-то. Он
не знал, какую выбрать, чтобы со слезами насладиться ею, все
привлекало и ласкало воображение, и он летал от одной к другой,
перебирая на миг раздирающие душу комбинации. Были комбинации
чистые н стройные, где мысль всходила к победе по мраморным
ступеням; были нежные содрогания в уголке доски, и страстный
взрыв, и фанфара ферзя, идущего на жертвенную гибель... Все
было прекрасно, все переливы любви, все излучины и таинственные
тропы, избранные ею. И эта любовь была гибельна.
Ключ найден. Цель атаки ясна. Неумолимым повторением ходов
она приводит опять к той же страсти, разрушающей жизненный сон.
Опустошение, ужас, безумие.
"Ах, не надо",-- громко сказал Лужин и попробовал встать.
Но ori был слаб и тучен, и вязкое кресло не отпустило его. Да и
что он мог предпринять теперь? Его защита оказалась ошибочной.
Эту ошибку предвидел противник, и неумолимый ход,
подготавливаемый давно, был теперь сделан. Лужин застонал и
откашлялся, растерянно озираясь. Спереди был круглый стол, на
нем альбомы. журналы, отдельные листы, фотографии испуганных
женщин и хищно прищуренных мужчин. А на одной был бледный
человек с безжизненным лицом в больших американских очках,
который на руках повис с карниза небоскреба,-- вот-вот сорвется
в пропасть. И