опять раздался невыносимо знакомый голос:
Валентинов, чтобы не терять времени, заговорил с Лужиным, еще
только подходя к двери, и, когда дверь открыл, то продолжал
начатую фразу: "...крутить новый фильм. Манускрипт сочинен
мной. Представь себе, дорогой, молодую девушку, красивую,
страстную, в купе экспресса. На одной из станций входит молодой
мужчина. Из хорошей семьи. И вот, ночь в вагоне. Она засыпает и
во сне раскинулась. Роскошная молодая девушка. Мужчина,--
знаешь, такой, полный соку,-- совершенна чистый, неискушенный
юнец, начинает буквально терять голову. Он в каком-то трансе
набрасывается на нее (...и Валентинов, вскочив, сделал вид, что
тяжело дышит и набрасывается...). Он чувствует запах духов,
кружевное белье, роскошное молодое тело... Она просыпается,
отбрасывает его, кричит (...Валентинов прижал кулак ко рту и
выкатил глаза...), вбегает кондуктор, пассажиры. Его судят,
посылают на каторгу. Старуха мать приходит к молодой девушке
умолять, чтобы спасли сына. Драма девушки. Дело в том, что с
первого же момента -- там, в экспрессе,-- она им увлеклась,
увлеклась, увлеклась, вся дышит страстью, а он, из-за нее,--
понимаешь, вот в чем напряжение,-- из-за нее отправлен на
каторгу". Валентинов передохнул и продолжал более спокойно:
"Дальше следует его бегство. Приключения. Он меняет фамилию и
становится энаменитым шахматистом, и вот тут-то, мой дорогой,
мне нужно твое содействие. У меня явилась блестящая мысль. Я
хочу заснять как бы настоящий турнир, чтобы с моим героем
играли настоящие, живые шахматисты. Турати уже согласился,
Мозер тоже. Необходим еще гроссмейстер Лужин..."
"Я полагаю,-- продолжал Валентинов после некоторой паузы,
во время которой он глядел на совершенно бесстрастное лицо
Лужина,-- я полагаю, что он согласится. Он многим обязан мне.
Он получит некоторую сумму за это коротенькое выступление. Он
вспомнит при этом, что, когда отец бросил его на произвол
судьбы, я щедро раскошелился. Я думал тогда, что ничего,--
свои, сочтемся. Я продолжаю так думать".
В это мгновение дверь с размаху открылась, и кудрявый
господин без пиджака крикнул по-немецки, с тревожной мольбой в
голосе: "Ах, пожалуйста, господин Валентинов, на одну
минуточку!" "Прости, дорогой",-- сказал Валентинов и пошел к
двери, но, не доходя, круто повернулся, порылся в бумажнике и
выбросил на стол перед Лужиным какой-то листок. "Недавно
сочинил,-- сказал он.-- Ты реши покамест. Я через десять минут
вернусь".
Он исчез. Лужин осторожно поднял веки. Машинально взял
листок. Вырезка из шахматного журнала, диаграмма задачи. В три
хода мат. Композиция доктора Валентинова. Задача была холодна и
хитра, и, зная Валентинова, Лужин мгновенно нашел ключ. В этом
замысловатом шахматном фокусе он, как воочию, увидел все
коварство его автора. Из темных слов, только что в таком обилии
сказанных Валентиновым, он понял одно: никакого кинематографа
нет, кинематограф только предлог... ловушка, ловушка...
Вовлечение в шахматную игру, и затем следующий ход ясен. Но
этот ход сделан не будет.
Лужин рванулся и, мучительно оскалившись, вылез из кресла.
Им овладела жажда движений. Играя тростью, щелкая пальцами
свободной руки, он вышел в коридор, зашагал наугад, попал в
какой-то двор и оттуда на улицу. 'Трамвай со знакомым номером
остано
Валентинов, чтобы не терять времени, заговорил с Лужиным, еще
только подходя к двери, и, когда дверь открыл, то продолжал
начатую фразу: "...крутить новый фильм. Манускрипт сочинен
мной. Представь себе, дорогой, молодую девушку, красивую,
страстную, в купе экспресса. На одной из станций входит молодой
мужчина. Из хорошей семьи. И вот, ночь в вагоне. Она засыпает и
во сне раскинулась. Роскошная молодая девушка. Мужчина,--
знаешь, такой, полный соку,-- совершенна чистый, неискушенный
юнец, начинает буквально терять голову. Он в каком-то трансе
набрасывается на нее (...и Валентинов, вскочив, сделал вид, что
тяжело дышит и набрасывается...). Он чувствует запах духов,
кружевное белье, роскошное молодое тело... Она просыпается,
отбрасывает его, кричит (...Валентинов прижал кулак ко рту и
выкатил глаза...), вбегает кондуктор, пассажиры. Его судят,
посылают на каторгу. Старуха мать приходит к молодой девушке
умолять, чтобы спасли сына. Драма девушки. Дело в том, что с
первого же момента -- там, в экспрессе,-- она им увлеклась,
увлеклась, увлеклась, вся дышит страстью, а он, из-за нее,--
понимаешь, вот в чем напряжение,-- из-за нее отправлен на
каторгу". Валентинов передохнул и продолжал более спокойно:
"Дальше следует его бегство. Приключения. Он меняет фамилию и
становится энаменитым шахматистом, и вот тут-то, мой дорогой,
мне нужно твое содействие. У меня явилась блестящая мысль. Я
хочу заснять как бы настоящий турнир, чтобы с моим героем
играли настоящие, живые шахматисты. Турати уже согласился,
Мозер тоже. Необходим еще гроссмейстер Лужин..."
"Я полагаю,-- продолжал Валентинов после некоторой паузы,
во время которой он глядел на совершенно бесстрастное лицо
Лужина,-- я полагаю, что он согласится. Он многим обязан мне.
Он получит некоторую сумму за это коротенькое выступление. Он
вспомнит при этом, что, когда отец бросил его на произвол
судьбы, я щедро раскошелился. Я думал тогда, что ничего,--
свои, сочтемся. Я продолжаю так думать".
В это мгновение дверь с размаху открылась, и кудрявый
господин без пиджака крикнул по-немецки, с тревожной мольбой в
голосе: "Ах, пожалуйста, господин Валентинов, на одну
минуточку!" "Прости, дорогой",-- сказал Валентинов и пошел к
двери, но, не доходя, круто повернулся, порылся в бумажнике и
выбросил на стол перед Лужиным какой-то листок. "Недавно
сочинил,-- сказал он.-- Ты реши покамест. Я через десять минут
вернусь".
Он исчез. Лужин осторожно поднял веки. Машинально взял
листок. Вырезка из шахматного журнала, диаграмма задачи. В три
хода мат. Композиция доктора Валентинова. Задача была холодна и
хитра, и, зная Валентинова, Лужин мгновенно нашел ключ. В этом
замысловатом шахматном фокусе он, как воочию, увидел все
коварство его автора. Из темных слов, только что в таком обилии
сказанных Валентиновым, он понял одно: никакого кинематографа
нет, кинематограф только предлог... ловушка, ловушка...
Вовлечение в шахматную игру, и затем следующий ход ясен. Но
этот ход сделан не будет.
Лужин рванулся и, мучительно оскалившись, вылез из кресла.
Им овладела жажда движений. Играя тростью, щелкая пальцами
свободной руки, он вышел в коридор, зашагал наугад, попал в
какой-то двор и оттуда на улицу. 'Трамвай со знакомым номером
остано