ный, отчетливый ход смерти
нарушился нечистым, нечестным, неотчетливым образом. Ни у кого не спросясь,
он помчался к больнице, вломился, выискал Джулиуса в битком набитой палате и
ухитрился выстрелить дважды, оба раза промазав, пока дюжий санитар отнимал у
него пистолет. Тогда он понесся обратно в штаб и воротился с дюжиной солдат,
однако его пациент исчез.
Такие раны не заживают, -- но что мог поделать Градус? Стакнувшиеся
норны вступили в великий заговор против Градуса. С простительной
радостью отмечаешь, что ему подобные никогда не вкушают высших радостей
собственноручной расправы с жертвой. О, разумеется, Градус деловит, умел,
расторопен, часто незаменим. Это Градус промозглым и сереньким утром сметает
ночной сыпучий снежок с лесенки эшафота, но не его длинное и кожистое лицо
увидит в этом мире последним человек, восходящий по лесенке. Это Градус
покупает дешевый фибровый чемодан, который кто-то более удачливый подсунет с
адской машинкой внутри под кровать былого соратника. Никто лучше Градуса не
умеет расставить ловушку посредством лживого объявления, но ухаживать за
богатой вдовой, клюнувшей на приманку, станет другой, другой ее и зарежет.
Когда к столбу на площади привязывают свергнутого тирана, воющего и голого,
и народ по частям умертвляет его, отрезая куски и пожирая их (как я читал
еще молодым в рассказе об одном италийском деспоте, что и обратило меня в
пожизненного вегетарьянца), Градус не участвует в дьявольском причащении: он
указывает нужные инструменты и руководит разделкой.
Так тому и быть надлежит: мир нуждается в Градусе. Но не Градусу
убивать королей. Никогда, никогда не следует Виноградусу испытывать терпение
Господне. Даже во сне не стоит Ленинградусу прицеливаться в человека из
своей гороховой пушечки, потому что как только он сделает это, две
колоссально толстых и неестественно волосатых руки обхватят его сзади и
станут давить, давить, давить.
Строка 171: людей и книг
В черной записной книжке, по счастью оказавшейся со мной, я нашел
несколько наспех набросанных там и сям, вперемешку с разного рода
прельстившими меня изъятиями (сноской из Босуэлловой "Жизни доктора
Джонсона", надписями на деревьях знаменитой Вордсмитской аллеи, цитатой из
блаженного Августина и тому подобным), образчиков высказываний Джона Шейда,
записанных мною с тем, чтобы ссылаться на них при людях, которых могла
заинтересовать или задеть моя дружба с поэтом. Его и мой читатель, надеюсь,
простит мне, если я нарушу размеренный ход настоящего комментария и
предоставлю слово моему блестящему другу.
При упоминании о литературных критиках он сказал: "Я никогда не
благодарил за печатные похвалы, хотя порою испытывал желание прижать к груди
то или иное блестящее воплощение способности к здравому суждению; но я также
ни разу не потрудился высунуться из окошка, чтобы опустошить мой
скорамис над головой какого-нибудь горестного писаки. И к разносу, и
к превознесению я отношусь с одинаковой отрешенностью". Кинбот: "Я полагаю,
вы отвергаете первый как скудоумную болтовню, а второй -- как дружеский жест
доброй души?". Шейд: "Вот именно".
В разговоре о возглавляющем чрезмерно раздутую русскую кафедру
профессоре Пнине, который замучил своих сотрудников придирками (по счастью,
профессор Боткин числился по другой кафедре и не состоял в подчи
нарушился нечистым, нечестным, неотчетливым образом. Ни у кого не спросясь,
он помчался к больнице, вломился, выискал Джулиуса в битком набитой палате и
ухитрился выстрелить дважды, оба раза промазав, пока дюжий санитар отнимал у
него пистолет. Тогда он понесся обратно в штаб и воротился с дюжиной солдат,
однако его пациент исчез.
Такие раны не заживают, -- но что мог поделать Градус? Стакнувшиеся
норны вступили в великий заговор против Градуса. С простительной
радостью отмечаешь, что ему подобные никогда не вкушают высших радостей
собственноручной расправы с жертвой. О, разумеется, Градус деловит, умел,
расторопен, часто незаменим. Это Градус промозглым и сереньким утром сметает
ночной сыпучий снежок с лесенки эшафота, но не его длинное и кожистое лицо
увидит в этом мире последним человек, восходящий по лесенке. Это Градус
покупает дешевый фибровый чемодан, который кто-то более удачливый подсунет с
адской машинкой внутри под кровать былого соратника. Никто лучше Градуса не
умеет расставить ловушку посредством лживого объявления, но ухаживать за
богатой вдовой, клюнувшей на приманку, станет другой, другой ее и зарежет.
Когда к столбу на площади привязывают свергнутого тирана, воющего и голого,
и народ по частям умертвляет его, отрезая куски и пожирая их (как я читал
еще молодым в рассказе об одном италийском деспоте, что и обратило меня в
пожизненного вегетарьянца), Градус не участвует в дьявольском причащении: он
указывает нужные инструменты и руководит разделкой.
Так тому и быть надлежит: мир нуждается в Градусе. Но не Градусу
убивать королей. Никогда, никогда не следует Виноградусу испытывать терпение
Господне. Даже во сне не стоит Ленинградусу прицеливаться в человека из
своей гороховой пушечки, потому что как только он сделает это, две
колоссально толстых и неестественно волосатых руки обхватят его сзади и
станут давить, давить, давить.
Строка 171: людей и книг
В черной записной книжке, по счастью оказавшейся со мной, я нашел
несколько наспех набросанных там и сям, вперемешку с разного рода
прельстившими меня изъятиями (сноской из Босуэлловой "Жизни доктора
Джонсона", надписями на деревьях знаменитой Вордсмитской аллеи, цитатой из
блаженного Августина и тому подобным), образчиков высказываний Джона Шейда,
записанных мною с тем, чтобы ссылаться на них при людях, которых могла
заинтересовать или задеть моя дружба с поэтом. Его и мой читатель, надеюсь,
простит мне, если я нарушу размеренный ход настоящего комментария и
предоставлю слово моему блестящему другу.
При упоминании о литературных критиках он сказал: "Я никогда не
благодарил за печатные похвалы, хотя порою испытывал желание прижать к груди
то или иное блестящее воплощение способности к здравому суждению; но я также
ни разу не потрудился высунуться из окошка, чтобы опустошить мой
скорамис над головой какого-нибудь горестного писаки. И к разносу, и
к превознесению я отношусь с одинаковой отрешенностью". Кинбот: "Я полагаю,
вы отвергаете первый как скудоумную болтовню, а второй -- как дружеский жест
доброй души?". Шейд: "Вот именно".
В разговоре о возглавляющем чрезмерно раздутую русскую кафедру
профессоре Пнине, который замучил своих сотрудников придирками (по счастью,
профессор Боткин числился по другой кафедре и не состоял в подчи