нении
у этого гротескного "перфекциониста"): "Как странно, что у русских
интеллигентов напрочь отсутствует чувство юмора, и это при таких
изумительных юмористах, как Гоголь, Достоевский, Чехов, Зощенко или этот их
двуединый гений -- Ильф и Петров".
Говоря о пошлости одного нашего дородного знакомца: "Он отдает
заношенным поварским фартуком". Кинбот (со смехом): "Чудесно".
По поводу преподавания Шекспира в колледжах: "Прежде всего, в сторону
идеи и социальный фон, учите первокурсника дрожать в ознобе, учите его
пьянеть от поэзии "Гамлета" или "Лира", читать позвоночником, а не черепом".
Кинбот: "Вам нравятся его замысловатости?". Шейд: "Да, мой дорогой Чарльз, я
катаюсь по ним, как благодарная дворняга по травке, загаженной датским
догом".
Говорили о взаимных влияниях и проникновениях марксизма и фрейдизма, я
сказал: "Из двух ложных доктрин всегда хуже та, которую труднее искоренить".
Шейд: "Нет, Чарли, есть критерий попроще: марксизму нужен диктатор, а
диктатору -- тайная полиция, вот тут и наступает конец света; фрейдист же,
даже самый глупый, все-таки может еще опустить на выборах бюллетень, хотя бы
ему и нравилось называть это [улыбаясь] -- политическим опылением".
О студенческих работах: "Вообще говоря, я весьма снисходителен [говорил
Шейд]. Но есть мелочи, которых я не прощаю". Кинбот: "К примеру?". Шейд: "К
примеру, когда студент не читает указанной ему книги. Или читает ее, как
идиот. Ищет в ней символов, ну, скажем: "Автор использует броский образ
"зеленой листвы", потому что зеленый цвет символизирует счастье и тоску". Я
имею также привычку катастрофически понижать оценку студента, если он
употребляет слова "простой" и "искренний" в похвалу, например: "Слог Шелли
всегда очень прост и достоен" или "Йейтс всегда искренен". Это очень
распространено, и когда я слышу критика, говорящего об искренности автора, я
понимаю, что либо критик, либо автор -- дурак". Кинбот: "Но мне говорили,
что такой подход преподается в школе". Шейд: "Там-то первым делом и нужно
пройтись метлой. Чтобы преподать ребенку тридцать предметов требуются
тридцать специалистов, а не замученная зануда, которая показывает картинку с
рисовым полем и уверяет, что это Китай, потому что ничего не знает ни о
Китае, ни вообще о чем бы то ни было и не способна сказать разницу между
широтой и долготой". Кинбот: "Да, я с вами согласен".
Строка 181: нынче
А именно, 5 июля 1959 года, в 6-е воскресенье после Троицы. Шейд начал
Песнь Вторую "ранним утром" (так помечено в верху карточки No 14). На
протяжении всего дня, отвлекаясь и вновь увлекаясь, он продолжал писание и
добрался до строки 208-й. Почти весь вечер и часть ночи были отданы
тому, что любимые им авторы восемнадцатого столетия именовали "Суетой и
Тщеславием Света". После того, как отбыл (велосипедом) последний гость и
опустошились пепельницы, все окна в доме погасли примерно на два часа, но
затем, часов около 3-х утра, из ванной комнаты наверху я увидел, что поэт
вернулся к столу, в синеватый свет верхнего кабинета, и этот ночной сеанс
довел Песнь до 230-й строки (карточка No 18). Снова наведавшись в
ванную часа через полтора, уже при восходе солнца, я обнаружил, что свет
переместился в спальню и снисходительно усмехнулся, ибо, согласно моим
умозаключениям, всего лишь две ночи прошло с тр
у этого гротескного "перфекциониста"): "Как странно, что у русских
интеллигентов напрочь отсутствует чувство юмора, и это при таких
изумительных юмористах, как Гоголь, Достоевский, Чехов, Зощенко или этот их
двуединый гений -- Ильф и Петров".
Говоря о пошлости одного нашего дородного знакомца: "Он отдает
заношенным поварским фартуком". Кинбот (со смехом): "Чудесно".
По поводу преподавания Шекспира в колледжах: "Прежде всего, в сторону
идеи и социальный фон, учите первокурсника дрожать в ознобе, учите его
пьянеть от поэзии "Гамлета" или "Лира", читать позвоночником, а не черепом".
Кинбот: "Вам нравятся его замысловатости?". Шейд: "Да, мой дорогой Чарльз, я
катаюсь по ним, как благодарная дворняга по травке, загаженной датским
догом".
Говорили о взаимных влияниях и проникновениях марксизма и фрейдизма, я
сказал: "Из двух ложных доктрин всегда хуже та, которую труднее искоренить".
Шейд: "Нет, Чарли, есть критерий попроще: марксизму нужен диктатор, а
диктатору -- тайная полиция, вот тут и наступает конец света; фрейдист же,
даже самый глупый, все-таки может еще опустить на выборах бюллетень, хотя бы
ему и нравилось называть это [улыбаясь] -- политическим опылением".
О студенческих работах: "Вообще говоря, я весьма снисходителен [говорил
Шейд]. Но есть мелочи, которых я не прощаю". Кинбот: "К примеру?". Шейд: "К
примеру, когда студент не читает указанной ему книги. Или читает ее, как
идиот. Ищет в ней символов, ну, скажем: "Автор использует броский образ
"зеленой листвы", потому что зеленый цвет символизирует счастье и тоску". Я
имею также привычку катастрофически понижать оценку студента, если он
употребляет слова "простой" и "искренний" в похвалу, например: "Слог Шелли
всегда очень прост и достоен" или "Йейтс всегда искренен". Это очень
распространено, и когда я слышу критика, говорящего об искренности автора, я
понимаю, что либо критик, либо автор -- дурак". Кинбот: "Но мне говорили,
что такой подход преподается в школе". Шейд: "Там-то первым делом и нужно
пройтись метлой. Чтобы преподать ребенку тридцать предметов требуются
тридцать специалистов, а не замученная зануда, которая показывает картинку с
рисовым полем и уверяет, что это Китай, потому что ничего не знает ни о
Китае, ни вообще о чем бы то ни было и не способна сказать разницу между
широтой и долготой". Кинбот: "Да, я с вами согласен".
Строка 181: нынче
А именно, 5 июля 1959 года, в 6-е воскресенье после Троицы. Шейд начал
Песнь Вторую "ранним утром" (так помечено в верху карточки No 14). На
протяжении всего дня, отвлекаясь и вновь увлекаясь, он продолжал писание и
добрался до строки 208-й. Почти весь вечер и часть ночи были отданы
тому, что любимые им авторы восемнадцатого столетия именовали "Суетой и
Тщеславием Света". После того, как отбыл (велосипедом) последний гость и
опустошились пепельницы, все окна в доме погасли примерно на два часа, но
затем, часов около 3-х утра, из ванной комнаты наверху я увидел, что поэт
вернулся к столу, в синеватый свет верхнего кабинета, и этот ночной сеанс
довел Песнь до 230-й строки (карточка No 18). Снова наведавшись в
ванную часа через полтора, уже при восходе солнца, я обнаружил, что свет
переместился в спальню и снисходительно усмехнулся, ибо, согласно моим
умозаключениям, всего лишь две ночи прошло с тр