лении важного и жирного стражника, шедшего ему на подмену.
В нерушимой, но совершенно ошибочной уверенности, что сокровища Короны
скрыты где-то во Дворце, новое правительство подрядило чету заграничных
спецов (смотри примечание к строкам 680-68{1}), чтобы те их отыскали.
Спецы трудились вот уж несколько месяцев. Уже почти ободрав Палату Совета и
кой-какие еще парадные покои, эта русская пара перенесла свою деятельность в
ту часть галереи, где огромные полотна Эйштейна чаровали многие
поколения земблянских принцев и принцесс. Не умея добиться сходства и потому
мудро ограничившись распространенным жанром утешительного портрета, Эйштейн
проявил себя выдающимся мастером trompe l'oeil{1} в изображении разного рода
предметов, окружавших его почтенные мертвые модели, заставляя их выглядеть
еще мертвее рядом с палым листом или полированной панелью, которые он
воспроизводил с такой любовью и тщанием. Но помимо того, в иных из этих
портретов Эйштейн прибегал к довольно странному трюку: меж украшений из
дерева или шерсти, золота или бархата он, бывало, вставлял одно, и в самом
деле выполненное из материала, который в прочих местах картины передавала
живопись. В этом приеме, имевшем очевидной целью обогатить эффекты его
зримых и осязаемых достижений, было все же нечто низкое, он обнаруживал не
только явный изъян в даровании Эйштейна, но и тот простенький факт, что
"реальность" не является ни субъектом, ни объектом истинного искусства,
которое творит свою, особливую "реальность", ничего не имеющую общего с
"реальностью", доступной общинному оку. Но вернемся к нашим умельцам, чье
постукивание приближалось вдоль галереи к изгибу, у которого стояли,
прощаясь, король и Одон. В этом месте висел громадный портрет, запечатлевший
прежнего хранителя казны, дряхлого графа Ядрица, написанного опирающимся на
чеканный с гербом ларец, одну из сторон которого, обращенную к зрителю,
образовывала продолговатая накладка из настоящей бронзы, а на написанной в
перспективе затененной крышке ларца художник изобразил блюдо с прекрасно
выполненной двудольной, похожей на человеческий мозг половинкой ядра
грецкого ореха.
"Хорошенький их ожидает сюрприз", -- пробормотал Одон на родном языке,
пока жирный страж проделывал в углу положенные, довольно утомительные
процедуры, хлопая об пол ружейным прикладом.
Можно простить двум советским профессионалам предположение, что за
настоящим металлом найдется и настоящий тайник. В эту минуту они решали:
отодрать ли накладку или снять картину, мы же позволим себе слегка забежать
вперед и уверить читателя, что тайник -- продолговатая ниша в стене -- там,
и верно, имелся, но впрочем не содержал ничего, кроме ломаной ореховой
скорлупы.
Где-то взвился железный занавес, открыв расписной, с нимфами и
ненюфарами. "Завтра я принесу вам флейту", -- со значением крикнул
по-земблянски Одон и улыбнулся, уже затуманиваясь, уже теряясь в дали своего
феспианского мира.
Жирный стражник отвел короля назад в его комнату и сдал смазливому
Хэлу. Половина десятого. Король ложится в постель. Лакей, нервозный
мерзавец, принес всегдашнее молоко и ночную стопочку коньяку и вынес
шлепанцы и халат. Уже он вышел из комнаты, как король приказал ему выключить
свет, отчего вернулась обратно рука и пясть в перчатке нашарила и повернула
вы
В нерушимой, но совершенно ошибочной уверенности, что сокровища Короны
скрыты где-то во Дворце, новое правительство подрядило чету заграничных
спецов (смотри примечание к строкам 680-68{1}), чтобы те их отыскали.
Спецы трудились вот уж несколько месяцев. Уже почти ободрав Палату Совета и
кой-какие еще парадные покои, эта русская пара перенесла свою деятельность в
ту часть галереи, где огромные полотна Эйштейна чаровали многие
поколения земблянских принцев и принцесс. Не умея добиться сходства и потому
мудро ограничившись распространенным жанром утешительного портрета, Эйштейн
проявил себя выдающимся мастером trompe l'oeil{1} в изображении разного рода
предметов, окружавших его почтенные мертвые модели, заставляя их выглядеть
еще мертвее рядом с палым листом или полированной панелью, которые он
воспроизводил с такой любовью и тщанием. Но помимо того, в иных из этих
портретов Эйштейн прибегал к довольно странному трюку: меж украшений из
дерева или шерсти, золота или бархата он, бывало, вставлял одно, и в самом
деле выполненное из материала, который в прочих местах картины передавала
живопись. В этом приеме, имевшем очевидной целью обогатить эффекты его
зримых и осязаемых достижений, было все же нечто низкое, он обнаруживал не
только явный изъян в даровании Эйштейна, но и тот простенький факт, что
"реальность" не является ни субъектом, ни объектом истинного искусства,
которое творит свою, особливую "реальность", ничего не имеющую общего с
"реальностью", доступной общинному оку. Но вернемся к нашим умельцам, чье
постукивание приближалось вдоль галереи к изгибу, у которого стояли,
прощаясь, король и Одон. В этом месте висел громадный портрет, запечатлевший
прежнего хранителя казны, дряхлого графа Ядрица, написанного опирающимся на
чеканный с гербом ларец, одну из сторон которого, обращенную к зрителю,
образовывала продолговатая накладка из настоящей бронзы, а на написанной в
перспективе затененной крышке ларца художник изобразил блюдо с прекрасно
выполненной двудольной, похожей на человеческий мозг половинкой ядра
грецкого ореха.
"Хорошенький их ожидает сюрприз", -- пробормотал Одон на родном языке,
пока жирный страж проделывал в углу положенные, довольно утомительные
процедуры, хлопая об пол ружейным прикладом.
Можно простить двум советским профессионалам предположение, что за
настоящим металлом найдется и настоящий тайник. В эту минуту они решали:
отодрать ли накладку или снять картину, мы же позволим себе слегка забежать
вперед и уверить читателя, что тайник -- продолговатая ниша в стене -- там,
и верно, имелся, но впрочем не содержал ничего, кроме ломаной ореховой
скорлупы.
Где-то взвился железный занавес, открыв расписной, с нимфами и
ненюфарами. "Завтра я принесу вам флейту", -- со значением крикнул
по-земблянски Одон и улыбнулся, уже затуманиваясь, уже теряясь в дали своего
феспианского мира.
Жирный стражник отвел короля назад в его комнату и сдал смазливому
Хэлу. Половина десятого. Король ложится в постель. Лакей, нервозный
мерзавец, принес всегдашнее молоко и ночную стопочку коньяку и вынес
шлепанцы и халат. Уже он вышел из комнаты, как король приказал ему выключить
свет, отчего вернулась обратно рука и пясть в перчатке нашарила и повернула
вы