ключатель. Дальняя молния еще трепетала на оконном стекле. В темноте
король прикончил питье и поставил пустую стопку на столик, и она,
приглушенно звякнув, чокнулась со стальным электрическим фонарем,
припасенным предусмотрительными властями на случай, если выключат
электричество, что в последнее время проделывали частенько.
Ему не спалось. Повернув голову, он глядел на полоску света под дверью.
В конце концов, дверь тихонько приотворилась и просунулся внутрь молодой
красивый тюремщик. Шальная мыслишка сплясала в мозгу короля, однако молодой
человек всего лишь хотел предупредить узника, что намерен присоединиться к
однополчанам, играющим в соседнем дворе, и что дверь он до своего
возвращенья запрет. А ежели королю чего потребуется, пускай покричит в окно.
"И долго тебя не будет?" -- спросил король. "Yeg ved ik" [Не знаю], --
ответил стражник. "Доброй ночи, злой мальчик", -- сказал король.
Он обождал, пока силуэт стражника возникнет в свете двора, где прочие
фуляки радостно приняли его в игру. Тогда, в безопасной тьме, король
покопался в одеждах на донышке шкапа и натянул поверх пижамы нечто, на ощупь
сошедшее за лыжные брюки, и что-то еще, пахнувшее старым свитером.
Дальнейшие раскопки наградили его парой теннисных туфель и шерстяной шапкой
с наушниками. И король приступил к тому, что уже отрепетировало воображение.
Когда он снимал вторую полку, что-то, мелко стукнув, упало, он догадался --
что -- и подобрал, пусть будет талисманом.
Нажать кнопку фонарика, не погрузившись вполне, он не посмел, не мог он
позволить себе и шумно споткнуться, а потому одолел восемнадцать незримых
ступеней более или менее сидя, будто пугливый новичок, что на заду съезжает
по мшистым камням Маунт-Крона. Тусклый свет, наконец испущенный
фонарем, был теперь его драгоценнейшим спутником, -- дух Олега, призрак
свободы. Он ощущал смесь восторга и тревоги, род любовной радости, в
последний раз испытанный им в день коронации, когда при подходе к трону
несколько тактов сочной, сильной и полнозвучной музыки (ни автора ее, ни
физического источника он так никогда и не установил) поразили его слух, и он
вдохнул аромат помады хорошенького пажа, склонившегося, чтобы смахнуть с
ножной скамейки розовый лепесток, и в свете фонаря король ныне увидел себя
облаченным в уродливо яркий багрец.
Потайной ход, казалось, еще опустился. Вторжение окружения стало
намного заметней, чем в день, когда двое подростков, исследуя ход, дрожали в
безрукавках и шортах. Лужа переливчатой ровной воды удлинилась, вдоль ее
берега брела, словно хромец со сломанным зонтом, больная летучая мышь.
Памятная россыпь цветного песка хранила тридцатилетней давности рубчатый
оттиск олеговых башмаков, бессмертный, как след ручной газели египетского
ребенка, тридцать столетий назад оставленный на синеватых нильских кирпичах,
подсыхавших на солнце. А там, где ход прорезал фундамент музея, неведомо как
очутилась сосланная и забытая безголовая статуя Меркурия,
сопроводителя душ в Нижний Мир, и треснувший кратер с двумя черными
фигурками, играющими под черной пальмой в кости.
В последнем колене прохода, упиравшемся в зеленую дверь, валялись
грудой какие-то хлипкие доски, беглец, спотыкаясь, прошел по ним. Он отпер
дверь и, потянув ее, застрял в тяжелой черной завесе. Едва зарылс
король прикончил питье и поставил пустую стопку на столик, и она,
приглушенно звякнув, чокнулась со стальным электрическим фонарем,
припасенным предусмотрительными властями на случай, если выключат
электричество, что в последнее время проделывали частенько.
Ему не спалось. Повернув голову, он глядел на полоску света под дверью.
В конце концов, дверь тихонько приотворилась и просунулся внутрь молодой
красивый тюремщик. Шальная мыслишка сплясала в мозгу короля, однако молодой
человек всего лишь хотел предупредить узника, что намерен присоединиться к
однополчанам, играющим в соседнем дворе, и что дверь он до своего
возвращенья запрет. А ежели королю чего потребуется, пускай покричит в окно.
"И долго тебя не будет?" -- спросил король. "Yeg ved ik" [Не знаю], --
ответил стражник. "Доброй ночи, злой мальчик", -- сказал король.
Он обождал, пока силуэт стражника возникнет в свете двора, где прочие
фуляки радостно приняли его в игру. Тогда, в безопасной тьме, король
покопался в одеждах на донышке шкапа и натянул поверх пижамы нечто, на ощупь
сошедшее за лыжные брюки, и что-то еще, пахнувшее старым свитером.
Дальнейшие раскопки наградили его парой теннисных туфель и шерстяной шапкой
с наушниками. И король приступил к тому, что уже отрепетировало воображение.
Когда он снимал вторую полку, что-то, мелко стукнув, упало, он догадался --
что -- и подобрал, пусть будет талисманом.
Нажать кнопку фонарика, не погрузившись вполне, он не посмел, не мог он
позволить себе и шумно споткнуться, а потому одолел восемнадцать незримых
ступеней более или менее сидя, будто пугливый новичок, что на заду съезжает
по мшистым камням Маунт-Крона. Тусклый свет, наконец испущенный
фонарем, был теперь его драгоценнейшим спутником, -- дух Олега, призрак
свободы. Он ощущал смесь восторга и тревоги, род любовной радости, в
последний раз испытанный им в день коронации, когда при подходе к трону
несколько тактов сочной, сильной и полнозвучной музыки (ни автора ее, ни
физического источника он так никогда и не установил) поразили его слух, и он
вдохнул аромат помады хорошенького пажа, склонившегося, чтобы смахнуть с
ножной скамейки розовый лепесток, и в свете фонаря король ныне увидел себя
облаченным в уродливо яркий багрец.
Потайной ход, казалось, еще опустился. Вторжение окружения стало
намного заметней, чем в день, когда двое подростков, исследуя ход, дрожали в
безрукавках и шортах. Лужа переливчатой ровной воды удлинилась, вдоль ее
берега брела, словно хромец со сломанным зонтом, больная летучая мышь.
Памятная россыпь цветного песка хранила тридцатилетней давности рубчатый
оттиск олеговых башмаков, бессмертный, как след ручной газели египетского
ребенка, тридцать столетий назад оставленный на синеватых нильских кирпичах,
подсыхавших на солнце. А там, где ход прорезал фундамент музея, неведомо как
очутилась сосланная и забытая безголовая статуя Меркурия,
сопроводителя душ в Нижний Мир, и треснувший кратер с двумя черными
фигурками, играющими под черной пальмой в кости.
В последнем колене прохода, упиравшемся в зеленую дверь, валялись
грудой какие-то хлипкие доски, беглец, спотыкаясь, прошел по ним. Он отпер
дверь и, потянув ее, застрял в тяжелой черной завесе. Едва зарылс