я он в ее
вертикальные складки, ища какого-либо прогала, как слабый фонарь закатил
беспомощное око и угас. Он разжал ладонь, и фонарик ухнул в глухую пустоту.
Король вонзил обе руки в глубокие складки пахнущей шоколадом ткани и,
несмотря на неверность и опасность этой минуты, его движение физически, если
так можно выразиться, напомнило ему о смешных, сперва разумных, а после
отчаянных колыханиях театрального занавеса, сквозь который тщетно пытается
прорваться занервничавший актер. Это гротескное ощущение -- и в такую
дьявольскую минуту -- разрешило тайну прохода еще до того, как он все же
выбрался из завесы в тускло освещенную, полную тусклого хлама
lumbarkamer, бывшую некогда гримерной Ирис Акт в Королевском театре.
Она так и осталась тем, чем стала после смерти актрисы: пыльной дырой,
сообщающейся с подобием зальчика, где иногда околачивались в дни репетиций
актеры. Куски мифологических декораций, прислоненных к стене, наполовину
скрыли большое фото короля Тургуса в бархатной раме, -- таким он был в ту
пору, когда проход в милю длиной служил экстравагантным пособником его
свиданий с Ирис.
Беглец, облаченный в багрец, проморгался и выбрался в зальце. Двери
многих гримерных выходили сюда. Где-то за ними взревела буря оваций и
стихла. Иные, далекие звуки обозначили начало антракта. Несколько
костюмированных исполнителей прошло мимо короля, в одном из них он признал
Одона. На Одоне был бархатный камзол с медными пуговицами, бриджи и
полосатые чулки -- воскресный наряд гутнийского рыбаря, -- кулак все еще
сжимал картонный кинжал, которым он только что разделал свою милашку.
"Господи, помилуй", -- сказал он, узрев короля.
Выхватив их кучи фантастических одеяний два плаща, Одон подтолкнул
короля к ведущей наружу лестнице. Одновременно в кучке людей, куривших на
лестничной площадке, произошло смятение. Старый интриган, сумевший, умаслив
различных чинуш-экстремистов, добиться поста главного режиссера, ткнул в
короля дрожащим перстом, но будучи ужасным заикой, так и не смог выдавить
слов гневного узнавания, от которых клацали его фальшивые челюсти. Король
попытался натянуть козырек шапки на лицо, -- и едва не упал на нижних
ступенях узенькой лестницы. Снаружи лил дождь. Лужа отразила карминный его
силуэт. Несколько машин стояло в поперечном проулке. Здесь Одон обыкновенно
оставлял свой гоночный автомобиль. На один страшный миг ему показалось, что
машину угнали, но тут же он с исключительным облегчением вспомнил, что нынче
поставил ее на соседней улице. (Смотри интересные заметки к строке
149.)
Строки 131-133: Я тень, я свиристель, убитый влет поддельной далью,
влитой в переплет окна
Здесь вновь подхвачена изысканная мелодия двух открывающих поэму строк.
Повторение этой протяжной ноты спасено от монотонности тонкой вариацией в
132-й строке, где обратный ассонанс между первым ее словом и рифмой
дарит нашему уху своеобразное томное наслаждение, подобно отзвуку
полузабытой грустной песни, в напеве которой значения больше, чем в словах.
Ныне, когда "поддельная даль" и в самом деле исполнила ужасное ее
назначение, и поэма, оставленная нам, -- это единственная уцелевшая "тень",
мы невольно прочитываем в этих стихах нечто большее простой игры отображений
и дрожи миража. Мы ощущаем, как судьба в обл
вертикальные складки, ища какого-либо прогала, как слабый фонарь закатил
беспомощное око и угас. Он разжал ладонь, и фонарик ухнул в глухую пустоту.
Король вонзил обе руки в глубокие складки пахнущей шоколадом ткани и,
несмотря на неверность и опасность этой минуты, его движение физически, если
так можно выразиться, напомнило ему о смешных, сперва разумных, а после
отчаянных колыханиях театрального занавеса, сквозь который тщетно пытается
прорваться занервничавший актер. Это гротескное ощущение -- и в такую
дьявольскую минуту -- разрешило тайну прохода еще до того, как он все же
выбрался из завесы в тускло освещенную, полную тусклого хлама
lumbarkamer, бывшую некогда гримерной Ирис Акт в Королевском театре.
Она так и осталась тем, чем стала после смерти актрисы: пыльной дырой,
сообщающейся с подобием зальчика, где иногда околачивались в дни репетиций
актеры. Куски мифологических декораций, прислоненных к стене, наполовину
скрыли большое фото короля Тургуса в бархатной раме, -- таким он был в ту
пору, когда проход в милю длиной служил экстравагантным пособником его
свиданий с Ирис.
Беглец, облаченный в багрец, проморгался и выбрался в зальце. Двери
многих гримерных выходили сюда. Где-то за ними взревела буря оваций и
стихла. Иные, далекие звуки обозначили начало антракта. Несколько
костюмированных исполнителей прошло мимо короля, в одном из них он признал
Одона. На Одоне был бархатный камзол с медными пуговицами, бриджи и
полосатые чулки -- воскресный наряд гутнийского рыбаря, -- кулак все еще
сжимал картонный кинжал, которым он только что разделал свою милашку.
"Господи, помилуй", -- сказал он, узрев короля.
Выхватив их кучи фантастических одеяний два плаща, Одон подтолкнул
короля к ведущей наружу лестнице. Одновременно в кучке людей, куривших на
лестничной площадке, произошло смятение. Старый интриган, сумевший, умаслив
различных чинуш-экстремистов, добиться поста главного режиссера, ткнул в
короля дрожащим перстом, но будучи ужасным заикой, так и не смог выдавить
слов гневного узнавания, от которых клацали его фальшивые челюсти. Король
попытался натянуть козырек шапки на лицо, -- и едва не упал на нижних
ступенях узенькой лестницы. Снаружи лил дождь. Лужа отразила карминный его
силуэт. Несколько машин стояло в поперечном проулке. Здесь Одон обыкновенно
оставлял свой гоночный автомобиль. На один страшный миг ему показалось, что
машину угнали, но тут же он с исключительным облегчением вспомнил, что нынче
поставил ее на соседней улице. (Смотри интересные заметки к строке
149.)
Строки 131-133: Я тень, я свиристель, убитый влет поддельной далью,
влитой в переплет окна
Здесь вновь подхвачена изысканная мелодия двух открывающих поэму строк.
Повторение этой протяжной ноты спасено от монотонности тонкой вариацией в
132-й строке, где обратный ассонанс между первым ее словом и рифмой
дарит нашему уху своеобразное томное наслаждение, подобно отзвуку
полузабытой грустной песни, в напеве которой значения больше, чем в словах.
Ныне, когда "поддельная даль" и в самом деле исполнила ужасное ее
назначение, и поэма, оставленная нам, -- это единственная уцелевшая "тень",
мы невольно прочитываем в этих стихах нечто большее простой игры отображений
и дрожи миража. Мы ощущаем, как судьба в обл