ичии Градуса милю за милей
пожирает "поддельную даль", лежащую между ним и несчастным Шейдом. Тоже и
ему предстояло в слепом и упорном полете встретиться с отражением, что
разнесет его на куски.
И хотя Градус пользовался всеми доступными средствами передвижения --
наемными автомобилями, пригородными поездами, эскалаторами, аэропланами, --
почему-то мысленно видишь его и мышцей рассудка ощущаешь как бы вечно
несущимся по небу с черным чемоданом в одной руке и неряшливо свернутым
зонтом в другой, в долгом скольжении над морем и сушей. Сила, что переносит
его, -- это волшебное действие самой поэмы Шейда, само устройство и ход
стиха, мощный двигатель ямба. Никогда прежде неумолимость поступи рока не
обретала столь ощутимой формы (иные образы приближения этого
трансцендентального шатуна можно найти в примечаниях к строке 17).
Строка 137: лемниската
"Уникурсальная бициркулярная кривая четвертого порядка", -- сообщает
мой старый усталый словарь. Я не способен понять, что тут может быть общего
с ездой на велосипеде, и подозреваю, что фраза Шейда не имеет сущностного
смысла. Как многие поэты до него, он, видимо, поддался очарованию обманчивой
эвфонии.
Вот вам разительный пример: что может быть благозвучней и
ослепительней, что более способно породить представление о звуковой и
пластической красоте, чем слово coramen? Между тем, оно обозначает
по-просту сыромятный ремень, которым земблянский пастух торочит жалкую свою
снедь и лоскутное одеяло к крупу самой смирной из своих коров, когда
перегоняет их на vebodar (горный выпас).
Строка 144: игрушка
Мне повезло, я видел ее! Как-то майским или июньским вечером я заглянул
к моему другу, чтобы напомнить о подшивке памфлетов, написанных его
дедушкой, чудаковатым деревенским священником, хранившейся, как он однажды
проговорился, где-то в подвале. Я застал его в мрачном ожидании неких людей
(кажется, сотрудников кафедры с женами), которые должны были явиться для
официального обеда. Он охотно свел меня в подвал, но, порывшись в пыльных
кипах книг и журналов, сказал, что придется поискать сборник как-нибудь в
другой раз. Тут я и увидел ее на полке между подсвешником и непробудно
уснувшим будильником. Он, подумав, что я мог подумать, что она принадлежала
его покойной дочери, поспешно пояснил, что ей столько же лет, сколько ему.
То был раскрашенный жестяной негритенок со скважинкой в боку,
практически лишенный ширины, -- просто два более-менее слипшихся профиля,
тачка его вся покорежилась и поломалась. Сдувая пыль с рукава, Шейд сказал,
что хранит эту игрушку как своего рода memento mori{1}, -- однажды в детстве,
во время игры с этой куклой, у него приключился странный припадок. Голос
Сибил, донесшийся сверху, прервал нашу беседу. Ну что же, теперь заводной
жестяный малый заработает снова, потому что ключ от него у меня.
Строка 149: нога средь вечных льдов
Хребет Бера, суровая двухсотмильная горная гряда, немного не
достигающая северной оконечности Земблянского полуострова (у самого своего
основания отрезанного несудоходным проливом от безумного материка),
разделяет его на две части -- цветущую восточную область с Онгавой и другими
городами, такими как Эроз или Гриндельводы, и гораздо более узкую
западную полосу с романтическими селениями рыбарей и чудесным
пожирает "поддельную даль", лежащую между ним и несчастным Шейдом. Тоже и
ему предстояло в слепом и упорном полете встретиться с отражением, что
разнесет его на куски.
И хотя Градус пользовался всеми доступными средствами передвижения --
наемными автомобилями, пригородными поездами, эскалаторами, аэропланами, --
почему-то мысленно видишь его и мышцей рассудка ощущаешь как бы вечно
несущимся по небу с черным чемоданом в одной руке и неряшливо свернутым
зонтом в другой, в долгом скольжении над морем и сушей. Сила, что переносит
его, -- это волшебное действие самой поэмы Шейда, само устройство и ход
стиха, мощный двигатель ямба. Никогда прежде неумолимость поступи рока не
обретала столь ощутимой формы (иные образы приближения этого
трансцендентального шатуна можно найти в примечаниях к строке 17).
Строка 137: лемниската
"Уникурсальная бициркулярная кривая четвертого порядка", -- сообщает
мой старый усталый словарь. Я не способен понять, что тут может быть общего
с ездой на велосипеде, и подозреваю, что фраза Шейда не имеет сущностного
смысла. Как многие поэты до него, он, видимо, поддался очарованию обманчивой
эвфонии.
Вот вам разительный пример: что может быть благозвучней и
ослепительней, что более способно породить представление о звуковой и
пластической красоте, чем слово coramen? Между тем, оно обозначает
по-просту сыромятный ремень, которым земблянский пастух торочит жалкую свою
снедь и лоскутное одеяло к крупу самой смирной из своих коров, когда
перегоняет их на vebodar (горный выпас).
Строка 144: игрушка
Мне повезло, я видел ее! Как-то майским или июньским вечером я заглянул
к моему другу, чтобы напомнить о подшивке памфлетов, написанных его
дедушкой, чудаковатым деревенским священником, хранившейся, как он однажды
проговорился, где-то в подвале. Я застал его в мрачном ожидании неких людей
(кажется, сотрудников кафедры с женами), которые должны были явиться для
официального обеда. Он охотно свел меня в подвал, но, порывшись в пыльных
кипах книг и журналов, сказал, что придется поискать сборник как-нибудь в
другой раз. Тут я и увидел ее на полке между подсвешником и непробудно
уснувшим будильником. Он, подумав, что я мог подумать, что она принадлежала
его покойной дочери, поспешно пояснил, что ей столько же лет, сколько ему.
То был раскрашенный жестяной негритенок со скважинкой в боку,
практически лишенный ширины, -- просто два более-менее слипшихся профиля,
тачка его вся покорежилась и поломалась. Сдувая пыль с рукава, Шейд сказал,
что хранит эту игрушку как своего рода memento mori{1}, -- однажды в детстве,
во время игры с этой куклой, у него приключился странный припадок. Голос
Сибил, донесшийся сверху, прервал нашу беседу. Ну что же, теперь заводной
жестяный малый заработает снова, потому что ключ от него у меня.
Строка 149: нога средь вечных льдов
Хребет Бера, суровая двухсотмильная горная гряда, немного не
достигающая северной оконечности Земблянского полуострова (у самого своего
основания отрезанного несудоходным проливом от безумного материка),
разделяет его на две части -- цветущую восточную область с Онгавой и другими
городами, такими как Эроз или Гриндельводы, и гораздо более узкую
западную полосу с романтическими селениями рыбарей и чудесным