му мнению, гениальную теорию о
том, как актер должен был подготовлять свою роль.
Я ни одной минуты не сомневаюсь в том, что теория была
действительно гениальна, но меня привело в отчаяние применение этой
теории на практике.
Я ручаюсь головой, что, если бы я привел откуда-нибудь
свежего челвека на репетицию, он пришел бы в величайшее
изумление.
Патрикеев играл в моей пьесе роль мелкого чиновника,
влюбленного в женщину, не отвечавшую ему взаимностью.
Роль была смешная, и сам Патрикеев играл необыкновенно смешно
и с каждым днем все лучше. Он был настолько хорош, что
мне начало казаться, будто это не Патрикеев, а именно тот самый
чиновник, которого я выдумал. Что Патрикеев существовал раньше этого
чиновника и каким-то чудом я его угадал.
Лишь только дрыкинская пролетка появилась у театра, а Ивана
Васильевича закутали в плед, началась работа именно с
Патрикеевым.
- Ну-с, приступим, - сказал Иван Васильевич.
В партере наступила благоговейная тишина, и волнующийся
Патрикеев (а волнение у него выразилось в том, что глаза его стали
плаксивыми) сыграл с актрисой сцену объяснения в любви.
- Так, - сказал Иван Васильевич, живо сверкая глазами сквозь
лорнетные стекла, - это никуда не годится.
Я ахнул в душе, и что-то в животе у меня оборвалось. Я не
представлял себе, чтобы это можно было сыграть хоть крошечку лучше,
чем сыграл Патрикеев. "И ежели он добьется этого, - подумал я, с
уважением глядя на Ивана Васильевича, - я скажу, что он действительно
гениален".
- Никуда не годится, - повторил Иван Васильевич, - что это
такое? Это какие-то штучки и сплошное наигрывание. Как он относится к
этой женщине?
- Любит ее, Иван Васильевич! Ах, как любит! - закричал Фома
Стриж, следивший всю эту сцену.
- Так, - отозвался Иван Васильевич и опять обратился к
Патрикееву: - А вы подумали о том, что такое пламенная любовь?
В ответ Патрикеев что-то просипел со сцены, но что
именно - разобрать было невозможно.
- Пламенная любовь, - продолжал Иван Васильевич, - выражается в
том, что мужчина на все готов для любимой, - и приказал: - Подать сюда
велосипед!
Приказание Ивана Васильевича вызвало в Стриже восторг, и он
закричал беспокойно:
- Эй, бутафоры! Велосипед!
Бутафор выкатил на сцену старенький велосипед с облупленной
рамой. Патрикеев поглядел на него плаксиво.
- Влюбленный все делает для своей любимой, - звучно говорил
Иван Васильевич, - ест, пьет, ходит и ездит...
Замирая от любопытства и интереса, я заглянул в клеенчатую
тетрадь Людмилы Сильвестровны и увидел, что она пишет детским
почерком: "Влюбленный все делает для своей любимой..."
- ...так вот, будьте любезны съездить на велосипеде для своей
любимой девушки, - распорядился Иван Васильевич и съел мятную
лепешечку.
Я не сводил глаз со сцены. Патрикеев взгромоздился на машину,
актриса, исполняющая роль возлюбленной, села в кресло, прижимая к
животу огромный лакированный ридикюль. Патрикеев тронул педали и
нетвердо поехал вокруг кресла, одним глазом косясь на суфлерскую
будку, в которую боялся свалиться, а другим на актрису.
В зале заулыбались.
- Совсем не то, - заметил Иван Васильевич, когда Патрикеев
остановился, - зачем вы выпучили глаза на бутафора? Вы ездите для
него?
Патрикеев поехал снова, на этот раз оба глаза скосив на
актрису, повернуть не сумел и уехал за кулисы.
Когда его вернули, ведя велосипед за руль, Иван Васильевич и
этот проезд не признал правильным, и
том, как актер должен был подготовлять свою роль.
Я ни одной минуты не сомневаюсь в том, что теория была
действительно гениальна, но меня привело в отчаяние применение этой
теории на практике.
Я ручаюсь головой, что, если бы я привел откуда-нибудь
свежего челвека на репетицию, он пришел бы в величайшее
изумление.
Патрикеев играл в моей пьесе роль мелкого чиновника,
влюбленного в женщину, не отвечавшую ему взаимностью.
Роль была смешная, и сам Патрикеев играл необыкновенно смешно
и с каждым днем все лучше. Он был настолько хорош, что
мне начало казаться, будто это не Патрикеев, а именно тот самый
чиновник, которого я выдумал. Что Патрикеев существовал раньше этого
чиновника и каким-то чудом я его угадал.
Лишь только дрыкинская пролетка появилась у театра, а Ивана
Васильевича закутали в плед, началась работа именно с
Патрикеевым.
- Ну-с, приступим, - сказал Иван Васильевич.
В партере наступила благоговейная тишина, и волнующийся
Патрикеев (а волнение у него выразилось в том, что глаза его стали
плаксивыми) сыграл с актрисой сцену объяснения в любви.
- Так, - сказал Иван Васильевич, живо сверкая глазами сквозь
лорнетные стекла, - это никуда не годится.
Я ахнул в душе, и что-то в животе у меня оборвалось. Я не
представлял себе, чтобы это можно было сыграть хоть крошечку лучше,
чем сыграл Патрикеев. "И ежели он добьется этого, - подумал я, с
уважением глядя на Ивана Васильевича, - я скажу, что он действительно
гениален".
- Никуда не годится, - повторил Иван Васильевич, - что это
такое? Это какие-то штучки и сплошное наигрывание. Как он относится к
этой женщине?
- Любит ее, Иван Васильевич! Ах, как любит! - закричал Фома
Стриж, следивший всю эту сцену.
- Так, - отозвался Иван Васильевич и опять обратился к
Патрикееву: - А вы подумали о том, что такое пламенная любовь?
В ответ Патрикеев что-то просипел со сцены, но что
именно - разобрать было невозможно.
- Пламенная любовь, - продолжал Иван Васильевич, - выражается в
том, что мужчина на все готов для любимой, - и приказал: - Подать сюда
велосипед!
Приказание Ивана Васильевича вызвало в Стриже восторг, и он
закричал беспокойно:
- Эй, бутафоры! Велосипед!
Бутафор выкатил на сцену старенький велосипед с облупленной
рамой. Патрикеев поглядел на него плаксиво.
- Влюбленный все делает для своей любимой, - звучно говорил
Иван Васильевич, - ест, пьет, ходит и ездит...
Замирая от любопытства и интереса, я заглянул в клеенчатую
тетрадь Людмилы Сильвестровны и увидел, что она пишет детским
почерком: "Влюбленный все делает для своей любимой..."
- ...так вот, будьте любезны съездить на велосипеде для своей
любимой девушки, - распорядился Иван Васильевич и съел мятную
лепешечку.
Я не сводил глаз со сцены. Патрикеев взгромоздился на машину,
актриса, исполняющая роль возлюбленной, села в кресло, прижимая к
животу огромный лакированный ридикюль. Патрикеев тронул педали и
нетвердо поехал вокруг кресла, одним глазом косясь на суфлерскую
будку, в которую боялся свалиться, а другим на актрису.
В зале заулыбались.
- Совсем не то, - заметил Иван Васильевич, когда Патрикеев
остановился, - зачем вы выпучили глаза на бутафора? Вы ездите для
него?
Патрикеев поехал снова, на этот раз оба глаза скосив на
актрису, повернуть не сумел и уехал за кулисы.
Когда его вернули, ведя велосипед за руль, Иван Васильевич и
этот проезд не признал правильным, и