ых молодых людей на
сцене, а в жизни необыкновенно ловкий, поворотливый и плотный,
старался сделать лицо презрительное и в то же время страшное, отчего
глаза у него выражали печаль, а лицо физическую боль, сиплым голоском
отвечал:
- Попрошу не забываться! Я актер Независимого Театра, а не
кинохалтурщик, как вы!
Романус стоял в
кулисе, удовлетворенно сверкая глазом, голоса ссорящихся покрывал
голос Стрижа, кричавшего из кресел:
- Прекратите это сию минуту! Андрей Андреевич! Давайте
тревожные звонки Строеву! Где он? Вы мне производственный план
срываете!
Андрей Андреевич привычной рукою жал кнопки на щите на посту
помощника, и далеко где-то за кулисами, и в буфете, и в фойе тревожно
и пронзительно дребезжали звонки.
Строев же, заболтавшийся в предбаннике у Торопецкой, в это
время, прыгая через ступеньки, спешил к зрительному залу. На сцену он
проник не через зал, а сбоку, через ворота на сцену, пробрался к
посту, а оттуда к рампе, тихонько позвякивая шпорами, надетыми на
штатские ботинки, и стал, искусно делая вид, что присутствует он
здесь уже давным-давно.
- Где Строев? - завывал Стриж. - Звоните ему, звоните! Требую
прекращения ссоры!
- Звоню! - отвечал Андрей Андреевич. Тут он повернулся и
увидел Строева. - Я вам тревожные даю! - сурово сказал Андрей
Андреевич, и тотчас звон в театре утих.
- Мне? - отозвался Строев. - Зачем мне тревожные звонки? Я
здесь десять минут, если не четверть часа... минимум... Мама...
миа... - он прочистил горло кашлем.
Андрей Андреевич набрал воздуху, но ничего не сказал, а
только многозначительно посмотрел. Набранный же воздух он использовал
для того, чтобы прокричать:
- Прошу лишних со сцены! Начинаем!
Все улеглось, ушли бутафоры, актеры разошлись к своим местам.
Романус в кулисе шепотом поздравил Патрикеева с тем, как он
мужественно и правдиво возражал Владычинскому, которого давно уже
пора одернуть.
Глава 16. УДАЧНАЯ ЖЕНИТЬБА
В июне месяце стало еще жарче, чем в мае.
Мне запомнилось это, а остальное удивительным образом
смазалось в памяти. Обрывки кое-какие, впрочем, сохранились. Так,
помнится дрыкинская пролетка у подъезда театра, сам Дрыкин в ватном
синем кафтане на козлах
и удивленные лица шоферов, объезжавших дрыкинскую
пролетку.
Затем помнится большой зал, в котором были беспорядочно
расставлены стулья, и на этих стульях сидящие актеры. За столом же,
накрытым сукном, Иван Васильевич, Стриж, Фома и я.
С Иваном Васильевичем я познакомился поближе за этот период
времени и могу сказать, что все это время я помню, как время очень
напряженное. Проистекало это оттого, что все усилия свои я направил
на то, чтобы произвести на Ивана Васильевича хорошее впечатление, и
хлопот у меня было очень много.
Через день я отдавал свой серый костюм утюжить Дусе и
аккуратно платил ей за это по десять рублей.
Я нашел подворотню, в которой была выстроена утлая комнатка
как бы из картона, и у плотного человека, у которого на пальцах было
два бриллиантовых кольца, купил двадцать крахмальных воротничков и
ежедневно, отправляясь в театр, надевал свежий. Кроме того, мною, но
не в подворотне, а в государственном универсальном магазине были
закуплены шесть сорочек: четыре белых и одна в лиловую полоску, одна
в синеватую клетку, восемь галстуков разной расцветки. У человека без
шапки, невзирая на то, какая была погода, сидящего на углу в центре
города рядом со стойкой с развешанными на ней шнурками, я при
сцене, а в жизни необыкновенно ловкий, поворотливый и плотный,
старался сделать лицо презрительное и в то же время страшное, отчего
глаза у него выражали печаль, а лицо физическую боль, сиплым голоском
отвечал:
- Попрошу не забываться! Я актер Независимого Театра, а не
кинохалтурщик, как вы!
Романус стоял в
кулисе, удовлетворенно сверкая глазом, голоса ссорящихся покрывал
голос Стрижа, кричавшего из кресел:
- Прекратите это сию минуту! Андрей Андреевич! Давайте
тревожные звонки Строеву! Где он? Вы мне производственный план
срываете!
Андрей Андреевич привычной рукою жал кнопки на щите на посту
помощника, и далеко где-то за кулисами, и в буфете, и в фойе тревожно
и пронзительно дребезжали звонки.
Строев же, заболтавшийся в предбаннике у Торопецкой, в это
время, прыгая через ступеньки, спешил к зрительному залу. На сцену он
проник не через зал, а сбоку, через ворота на сцену, пробрался к
посту, а оттуда к рампе, тихонько позвякивая шпорами, надетыми на
штатские ботинки, и стал, искусно делая вид, что присутствует он
здесь уже давным-давно.
- Где Строев? - завывал Стриж. - Звоните ему, звоните! Требую
прекращения ссоры!
- Звоню! - отвечал Андрей Андреевич. Тут он повернулся и
увидел Строева. - Я вам тревожные даю! - сурово сказал Андрей
Андреевич, и тотчас звон в театре утих.
- Мне? - отозвался Строев. - Зачем мне тревожные звонки? Я
здесь десять минут, если не четверть часа... минимум... Мама...
миа... - он прочистил горло кашлем.
Андрей Андреевич набрал воздуху, но ничего не сказал, а
только многозначительно посмотрел. Набранный же воздух он использовал
для того, чтобы прокричать:
- Прошу лишних со сцены! Начинаем!
Все улеглось, ушли бутафоры, актеры разошлись к своим местам.
Романус в кулисе шепотом поздравил Патрикеева с тем, как он
мужественно и правдиво возражал Владычинскому, которого давно уже
пора одернуть.
Глава 16. УДАЧНАЯ ЖЕНИТЬБА
В июне месяце стало еще жарче, чем в мае.
Мне запомнилось это, а остальное удивительным образом
смазалось в памяти. Обрывки кое-какие, впрочем, сохранились. Так,
помнится дрыкинская пролетка у подъезда театра, сам Дрыкин в ватном
синем кафтане на козлах
и удивленные лица шоферов, объезжавших дрыкинскую
пролетку.
Затем помнится большой зал, в котором были беспорядочно
расставлены стулья, и на этих стульях сидящие актеры. За столом же,
накрытым сукном, Иван Васильевич, Стриж, Фома и я.
С Иваном Васильевичем я познакомился поближе за этот период
времени и могу сказать, что все это время я помню, как время очень
напряженное. Проистекало это оттого, что все усилия свои я направил
на то, чтобы произвести на Ивана Васильевича хорошее впечатление, и
хлопот у меня было очень много.
Через день я отдавал свой серый костюм утюжить Дусе и
аккуратно платил ей за это по десять рублей.
Я нашел подворотню, в которой была выстроена утлая комнатка
как бы из картона, и у плотного человека, у которого на пальцах было
два бриллиантовых кольца, купил двадцать крахмальных воротничков и
ежедневно, отправляясь в театр, надевал свежий. Кроме того, мною, но
не в подворотне, а в государственном универсальном магазине были
закуплены шесть сорочек: четыре белых и одна в лиловую полоску, одна
в синеватую клетку, восемь галстуков разной расцветки. У человека без
шапки, невзирая на то, какая была погода, сидящего на углу в центре
города рядом со стойкой с развешанными на ней шнурками, я при