Иван
Васильевич, не могу забыть!") и итальянский баритон, которого Иван
Васильевич знавал в Милане в 1889 году.
Я, правда, не зная этого баритона, могу сказать, что лучше всех
подносил букет сам Иван Васильевич.
Он увлекся, вышел на сцену и показал раз тринадцать, как
нужно сделать этот приятный подарок. Вообще, я начал убеждаться, что
Иван Васильевич удивительный и действительно гениальный
актер.
На следующий день я опоздал на репетицию и, когда явился,
увидел, что рядышком на стульях на сцене сидят Ольга Сергеевна
(актриса, игравшая героиню), и Вешнякова (гостья), и Елагин, и
Владычинский, и Адальберт, и несколько мне неизвестных и по команде
Ивана Васильевича "раз, два, три" вынимают из карманов невидимые
бумажники, пересчитывают в них невидимые деньги и прячут их
обратно.
Когда этот этюд закончился (а поводом к нему, как я понял,
служило то, что Патрикеев в этой картине считал деньги), начался
другой этюд. Масса народу была вызвана Андреем Андреевичем на сцену
и, усевшись на стульях, стала невидимыми ручками на невидимой бумаге
и столах писать письма и их заклеивать (опять-таки Патрикеев!). Фокус
заключался в том, что письмо должно было быть
любовное.
Этюд этот ознаменовался недоразумением: именно - в число
писавших, по ошибке, попал бутафор.
Иван Васильевич, подбодряя выходивших на сцену и плохо зная в
лицо новых, поступивших в этом году в подсобляющий состав, вовлек в
сочинение воздушного письма юного вихрастого бутафора, мыкавшегося с
краю сцены.
- А вам что же, - закричал ему Иван Васильевич, - вам отдельное
приглашение посылать?
Бутафор уселся на стул и стал вместе со всеми писать в
воздухе и плевать на пальцы. По-моему, он делал это не хуже других,
но при этом как-то сконфуженно улыбался и был
красен.
Это вызвало окрик Ивана Васильевича:
- А это что за весельчак с краю? Как его фамилия? Он, может
быть, в цирк хочет поступить? Что за
несерьезность?
- Бутафор он! Бутафор, Иван Васильевич! - застонал Фома, а
Иван Васильевич утих, а бутафора выпустили с
миром.
И дни потекли в неустанных трудах. Я перевидал очень много.
Видел, как толпа актеров на сцене, предводительствуемая Людмилой
Сильвестровной (которая в пьесе, кстати, не
участвовала), с криками бежала по сцене и припадала к невидимым
окнам.
Дело в том, что все в той же картине, где и букет и письмо,
была сцена, когда моя героиня подбегала к окну, увидев в нем дальнее
зарево.
Это и дало повод для большого этюда. Разросся этот этюд
неимоверно и, скажу откровенно, привел меня в самое мрачное
настроение духа.
Иван Васильевич, в теорию которого входило, между прочим,
открытие о том, что текст на репетициях не играет никакой роли и что
нужно создавать характеры в пьесе, играя на своем собственном тексте,
велел всем переживать это зарево.
Вследствие этого каждый бегущий к окну кричал то, что ему
казалось нужным кричать.
- Ах, боже, боже мой!! - кричали больше всего.
- Где горит? Что такое? - восклицал Адальберт.
Я слышал мужские и женские голоса, кричавшие:
- Спасайтесь! Где вода? Это горит Елисеев!! (Черт знает что
такое!) Спасите! Спасайте детей! Это взрыв! Вызвать пожарных! Мы
погибли!
Весь этот гвалт покрывал визгливый голос Людмилы
Сильвестровны, которая кричала уж вовсе какую-то чепуху:
- О, боже мой! О, боже всемогущий! Что же будет с моими
сундуками?! А бриллианты, а мои бриллианты!!
Темнея, как туча, я глядел на заламывавшую руки Людм
Васильевич, не могу забыть!") и итальянский баритон, которого Иван
Васильевич знавал в Милане в 1889 году.
Я, правда, не зная этого баритона, могу сказать, что лучше всех
подносил букет сам Иван Васильевич.
Он увлекся, вышел на сцену и показал раз тринадцать, как
нужно сделать этот приятный подарок. Вообще, я начал убеждаться, что
Иван Васильевич удивительный и действительно гениальный
актер.
На следующий день я опоздал на репетицию и, когда явился,
увидел, что рядышком на стульях на сцене сидят Ольга Сергеевна
(актриса, игравшая героиню), и Вешнякова (гостья), и Елагин, и
Владычинский, и Адальберт, и несколько мне неизвестных и по команде
Ивана Васильевича "раз, два, три" вынимают из карманов невидимые
бумажники, пересчитывают в них невидимые деньги и прячут их
обратно.
Когда этот этюд закончился (а поводом к нему, как я понял,
служило то, что Патрикеев в этой картине считал деньги), начался
другой этюд. Масса народу была вызвана Андреем Андреевичем на сцену
и, усевшись на стульях, стала невидимыми ручками на невидимой бумаге
и столах писать письма и их заклеивать (опять-таки Патрикеев!). Фокус
заключался в том, что письмо должно было быть
любовное.
Этюд этот ознаменовался недоразумением: именно - в число
писавших, по ошибке, попал бутафор.
Иван Васильевич, подбодряя выходивших на сцену и плохо зная в
лицо новых, поступивших в этом году в подсобляющий состав, вовлек в
сочинение воздушного письма юного вихрастого бутафора, мыкавшегося с
краю сцены.
- А вам что же, - закричал ему Иван Васильевич, - вам отдельное
приглашение посылать?
Бутафор уселся на стул и стал вместе со всеми писать в
воздухе и плевать на пальцы. По-моему, он делал это не хуже других,
но при этом как-то сконфуженно улыбался и был
красен.
Это вызвало окрик Ивана Васильевича:
- А это что за весельчак с краю? Как его фамилия? Он, может
быть, в цирк хочет поступить? Что за
несерьезность?
- Бутафор он! Бутафор, Иван Васильевич! - застонал Фома, а
Иван Васильевич утих, а бутафора выпустили с
миром.
И дни потекли в неустанных трудах. Я перевидал очень много.
Видел, как толпа актеров на сцене, предводительствуемая Людмилой
Сильвестровной (которая в пьесе, кстати, не
участвовала), с криками бежала по сцене и припадала к невидимым
окнам.
Дело в том, что все в той же картине, где и букет и письмо,
была сцена, когда моя героиня подбегала к окну, увидев в нем дальнее
зарево.
Это и дало повод для большого этюда. Разросся этот этюд
неимоверно и, скажу откровенно, привел меня в самое мрачное
настроение духа.
Иван Васильевич, в теорию которого входило, между прочим,
открытие о том, что текст на репетициях не играет никакой роли и что
нужно создавать характеры в пьесе, играя на своем собственном тексте,
велел всем переживать это зарево.
Вследствие этого каждый бегущий к окну кричал то, что ему
казалось нужным кричать.
- Ах, боже, боже мой!! - кричали больше всего.
- Где горит? Что такое? - восклицал Адальберт.
Я слышал мужские и женские голоса, кричавшие:
- Спасайтесь! Где вода? Это горит Елисеев!! (Черт знает что
такое!) Спасите! Спасайте детей! Это взрыв! Вызвать пожарных! Мы
погибли!
Весь этот гвалт покрывал визгливый голос Людмилы
Сильвестровны, которая кричала уж вовсе какую-то чепуху:
- О, боже мой! О, боже всемогущий! Что же будет с моими
сундуками?! А бриллианты, а мои бриллианты!!
Темнея, как туча, я глядел на заламывавшую руки Людм