Патрикеев поехал в третий раз,
повернув голову к актрисе.
- Ужасно! - сказал с горечью Иван Васильевич. - Мышцы
напряжены, вы себе не верите. Распустите мышцы, ослабьте их!
Неестественная голова, вашей голове не веришь.
Патрикеев проехался, наклонив голову, глядя исподлобья.
- Пустой проезд, вы едете пустой, не наполненный вашей
возлюбленной.
И Патрикеев начал ездить опять. Один раз он проехался,
подбоченившись и залихватски глядя на возлюбленную. Вертя руль одной
рукой, он круто повернул и наехал на актрису, грязной шиной выпачкал
ей юбку, отчего та испуганно вскрикнула. Вскрикнула и Людмила
Сильвестровна в партере. Осведомившись, не ушиблена ли актриса и не
нужна ли ей какая-нибудь медицинская помощь, и узнав, что ничего
страшного не случилось, Иван Васильевич опять послал Патрикеева по
кругу, и тот ездил много раз, пока, наконец, Иван Васильевич не
осведомился, не устал ли он? Патрикеев ответил, что не устал, но Иван
Васильевич сказал, что видит, что Патрикеев устал, и тот был
отпущен.
Патрикеева сменила группа гостей. Я вышел покурить в буфет и,
когда вернулся, увидел, что актрисин ридикюль лежит на полу, а сама
она сидит, подложив руки под себя, точно так же, как и три ее гостя и
одна гостья, та самая Вешнякова, о которой писали из Индии. Все они
пытались произносить те фразы, которые в данном месте полагались
по ходу пьесы, но никак не могли
двинуться вперед, потому что Иван Васильевич останавливал каждый раз
произнесшего что-нибудь, объясняя, в чем неправильность. Трудности и
гостей, и патрикеевской возлюбленной, по пьесе героини, усугублялись
тем, что каждую минуту им хотелось вытащить руки из-под себя и
сделать жест.
Видя мое изумление, Стриж шепотом объяснил мне, что актеры
лишены рук Иваном Васильевичем нарочно, для того, чтобы они привыкли
вкладывать смысл в слова и не помогать себе
руками.
Переполненный впечатлениями от новых удивительных вещей, я
возвращался с репетиции домой, рассуждая так:
- Да, это все удивительно. Но удивительно лишь потому, что я
в этом деле профан. Каждое искусство имеет свои законы, тайны и
приемы. Дикарю, например, покажется смешным и странным, что человек
чистит щеткой зубы, набивая рот мелом. Непосвященному кажется
странным, что врач, вместо того чтобы сразу приступить к операции,
проделывает множество странных вещей с больным, например, берет кровь
на исследование и тому подобное...
Более всего я жаждал на следующей репетиции увидеть окончание
истории с велосипедом, то есть посмотреть, удастся ли Патрикееву
проехать "для нее".
Однако на другой день о велосипеде никто и не заикнулся, и я
увидел другие, но не менее удивительные вещи. Тот же Патрикеев должен
был поднести букет возлюбленной. С этого и началось в двенадцать
часов дня и продолжалось до четырех часов.
При этом подносил букет не только Патрикеев, но по очереди
все: и Елагин, игравший генерала, и даже Адальберт, исполняющий роль
предводителя бандитской шайки. Это меня чрезвычайно изумило. Но Фома
и тут успокоил меня, объяснив, что Иван Васильевич поступает, как
всегда, чрезвычайно мудро, сразу обучая массу народа какому-нибудь
сценическому приему. И действительно, Иван Васильевич сопровождал
урок интересными и назидательными рассказами о том, как нужно
подносить букеты дамам и кто их как подносил. Тут же я узнал, что
лучше всего это делали все тот же Комаровский-Бионкур (Людмила
Сильвестровна вскричала, нарушая порядок репетиции: "Ах, да, да,
повернув голову к актрисе.
- Ужасно! - сказал с горечью Иван Васильевич. - Мышцы
напряжены, вы себе не верите. Распустите мышцы, ослабьте их!
Неестественная голова, вашей голове не веришь.
Патрикеев проехался, наклонив голову, глядя исподлобья.
- Пустой проезд, вы едете пустой, не наполненный вашей
возлюбленной.
И Патрикеев начал ездить опять. Один раз он проехался,
подбоченившись и залихватски глядя на возлюбленную. Вертя руль одной
рукой, он круто повернул и наехал на актрису, грязной шиной выпачкал
ей юбку, отчего та испуганно вскрикнула. Вскрикнула и Людмила
Сильвестровна в партере. Осведомившись, не ушиблена ли актриса и не
нужна ли ей какая-нибудь медицинская помощь, и узнав, что ничего
страшного не случилось, Иван Васильевич опять послал Патрикеева по
кругу, и тот ездил много раз, пока, наконец, Иван Васильевич не
осведомился, не устал ли он? Патрикеев ответил, что не устал, но Иван
Васильевич сказал, что видит, что Патрикеев устал, и тот был
отпущен.
Патрикеева сменила группа гостей. Я вышел покурить в буфет и,
когда вернулся, увидел, что актрисин ридикюль лежит на полу, а сама
она сидит, подложив руки под себя, точно так же, как и три ее гостя и
одна гостья, та самая Вешнякова, о которой писали из Индии. Все они
пытались произносить те фразы, которые в данном месте полагались
по ходу пьесы, но никак не могли
двинуться вперед, потому что Иван Васильевич останавливал каждый раз
произнесшего что-нибудь, объясняя, в чем неправильность. Трудности и
гостей, и патрикеевской возлюбленной, по пьесе героини, усугублялись
тем, что каждую минуту им хотелось вытащить руки из-под себя и
сделать жест.
Видя мое изумление, Стриж шепотом объяснил мне, что актеры
лишены рук Иваном Васильевичем нарочно, для того, чтобы они привыкли
вкладывать смысл в слова и не помогать себе
руками.
Переполненный впечатлениями от новых удивительных вещей, я
возвращался с репетиции домой, рассуждая так:
- Да, это все удивительно. Но удивительно лишь потому, что я
в этом деле профан. Каждое искусство имеет свои законы, тайны и
приемы. Дикарю, например, покажется смешным и странным, что человек
чистит щеткой зубы, набивая рот мелом. Непосвященному кажется
странным, что врач, вместо того чтобы сразу приступить к операции,
проделывает множество странных вещей с больным, например, берет кровь
на исследование и тому подобное...
Более всего я жаждал на следующей репетиции увидеть окончание
истории с велосипедом, то есть посмотреть, удастся ли Патрикееву
проехать "для нее".
Однако на другой день о велосипеде никто и не заикнулся, и я
увидел другие, но не менее удивительные вещи. Тот же Патрикеев должен
был поднести букет возлюбленной. С этого и началось в двенадцать
часов дня и продолжалось до четырех часов.
При этом подносил букет не только Патрикеев, но по очереди
все: и Елагин, игравший генерала, и даже Адальберт, исполняющий роль
предводителя бандитской шайки. Это меня чрезвычайно изумило. Но Фома
и тут успокоил меня, объяснив, что Иван Васильевич поступает, как
всегда, чрезвычайно мудро, сразу обучая массу народа какому-нибудь
сценическому приему. И действительно, Иван Васильевич сопровождал
урок интересными и назидательными рассказами о том, как нужно
подносить букеты дамам и кто их как подносил. Тут же я узнал, что
лучше всего это делали все тот же Комаровский-Бионкур (Людмила
Сильвестровна вскричала, нарушая порядок репетиции: "Ах, да, да,