в спутал бы, и
очень просто, увертюру к "Руслану" с самым обыкновенным "Со святыми
упокой"!
"Этот человек опасен, - думал я, глядя на Романуса, - опасен
по-серьезному. Средств борьбы с ним нет!"
Кабы не Калошин, конечно, у нас могли бы заставить играть
музыканта, подвесив его кверху ногами к выносному софиту, благо Иван
Васильевич не появляется в театре, но тем не менее придется театру
заплатить Анне Ануфриевне за искрошенные ребра. Да и в союз Романус
ей посоветовал наведаться, узнать, как там смотрят на такие вещи, про
которые действительно можно сказать:
- Сэ нон э веро, э бен тровато, а может быть, еще
сильнее!
Мягкие шаги послышались сзади, приближалось
избавление.
У стола стоял Андрей Андреевич. Андрей Андреевич был первым
помощником режиссера в театре, и он вел пьесу "Черный
снег".
Андрей Андреевич, полный, плотный блондин лет сорока, с
живыми многоопытными глазами, знал свое дело хорошо. А дело это было
трудное.
Андрей Андреевич, одетый по случаю мая не в обычный темный
костюм и желтые ботинки, а в синюю сатиновую рубашку и брезентовые
желтоватые туфли, подошел к столу, имея под мышкою неизменную
папку.
Глаз Романуса запылал сильнее, и Андрей Андреевич не успел
еще пристроить папку под лампой, как вскипел
скандал.
Начался он с
фразы Романуса:
- Я категорически протестую против насилия над музыкантами и
прошу занести в протокол то, что происходит!
- Какие насилия? - спросил Андрей Андреевич служебным голосом
и чуть шевельнул бровью.
- Если у нас ставятся пьесы, больше похожие на
оперу... - начал было Романус, но спохватился, что автор сидит тут же,
и продолжал, исказив свое лицо улыбкой в мою сторону, - что и
правильно! Ибо наш автор понимает все значение музыки в драме!..
То... Я прошу отвести оркестру место, где он мог бы
играть!
- Ему отведено место в кармане, - сказал Андрей Андреевич,
делая вид, что открывает папку по срочному делу.
- В кармане? А может быть, лучше в суфлерской будке? Или в
бутафорской?
- Вы сказали, что в трюме нельзя играть.
- В трюме? - взвизгнул Романус. - И повторяю, что нельзя. И в
чайном буфете нельзя, к вашему сведению.
- К вашему сведению, я и сам знаю, что в чайном буфете
нельзя, - сказал Андрей Андреевич, и у него шевельнулась другая
бровь.
- Вы знаете, - ответил Романус и, убедившись, что Стрижа еще
нет в партере, продолжал: - Ибо вы старый работник и понимаете в
искусстве, чего нельзя сказать про кой-кого из
режиссеров...
- Тем не менее обращайтесь к режиссеру. Он проверял
звучание...
- Чтобы проверить звучание, нужно иметь кой-какой аппарат,
при помощи которого можно проверить, например, уши! Но если
кому-нибудь в детстве...
- Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне, - сказал
Андрей Андреевич и закрыл папку.
- Какой тон?! Какой тон? - изумился Романус. - Я обращаюсь к
писателю, пусть он подтвердит свое возмущение по поводу того, как
калечат у нас музыкантов!
- Позвольте... - начал я, видя изумленный взгляд Андрея
Андреевича.
- Нет, виноват! - закричал Романус Андрею Андреевичу. - Если
помощник, который обязан знать сцену как свои пять
пальцев...
- Прошу не учить меня, как знать сцену, - сказал Андрей
Андреевич и оборвал шнурок на папке.
- Приходится! Приходится, - ядовито скалясь, прохрипел
Романус.
- Я занесу в протокол то, что вы
говорите! - сказал Андрей Андреевич.
- И я буду рад, что вы занесете!
- Прошу остав
очень просто, увертюру к "Руслану" с самым обыкновенным "Со святыми
упокой"!
"Этот человек опасен, - думал я, глядя на Романуса, - опасен
по-серьезному. Средств борьбы с ним нет!"
Кабы не Калошин, конечно, у нас могли бы заставить играть
музыканта, подвесив его кверху ногами к выносному софиту, благо Иван
Васильевич не появляется в театре, но тем не менее придется театру
заплатить Анне Ануфриевне за искрошенные ребра. Да и в союз Романус
ей посоветовал наведаться, узнать, как там смотрят на такие вещи, про
которые действительно можно сказать:
- Сэ нон э веро, э бен тровато, а может быть, еще
сильнее!
Мягкие шаги послышались сзади, приближалось
избавление.
У стола стоял Андрей Андреевич. Андрей Андреевич был первым
помощником режиссера в театре, и он вел пьесу "Черный
снег".
Андрей Андреевич, полный, плотный блондин лет сорока, с
живыми многоопытными глазами, знал свое дело хорошо. А дело это было
трудное.
Андрей Андреевич, одетый по случаю мая не в обычный темный
костюм и желтые ботинки, а в синюю сатиновую рубашку и брезентовые
желтоватые туфли, подошел к столу, имея под мышкою неизменную
папку.
Глаз Романуса запылал сильнее, и Андрей Андреевич не успел
еще пристроить папку под лампой, как вскипел
скандал.
Начался он с
фразы Романуса:
- Я категорически протестую против насилия над музыкантами и
прошу занести в протокол то, что происходит!
- Какие насилия? - спросил Андрей Андреевич служебным голосом
и чуть шевельнул бровью.
- Если у нас ставятся пьесы, больше похожие на
оперу... - начал было Романус, но спохватился, что автор сидит тут же,
и продолжал, исказив свое лицо улыбкой в мою сторону, - что и
правильно! Ибо наш автор понимает все значение музыки в драме!..
То... Я прошу отвести оркестру место, где он мог бы
играть!
- Ему отведено место в кармане, - сказал Андрей Андреевич,
делая вид, что открывает папку по срочному делу.
- В кармане? А может быть, лучше в суфлерской будке? Или в
бутафорской?
- Вы сказали, что в трюме нельзя играть.
- В трюме? - взвизгнул Романус. - И повторяю, что нельзя. И в
чайном буфете нельзя, к вашему сведению.
- К вашему сведению, я и сам знаю, что в чайном буфете
нельзя, - сказал Андрей Андреевич, и у него шевельнулась другая
бровь.
- Вы знаете, - ответил Романус и, убедившись, что Стрижа еще
нет в партере, продолжал: - Ибо вы старый работник и понимаете в
искусстве, чего нельзя сказать про кой-кого из
режиссеров...
- Тем не менее обращайтесь к режиссеру. Он проверял
звучание...
- Чтобы проверить звучание, нужно иметь кой-какой аппарат,
при помощи которого можно проверить, например, уши! Но если
кому-нибудь в детстве...
- Я отказываюсь продолжать разговор в таком тоне, - сказал
Андрей Андреевич и закрыл папку.
- Какой тон?! Какой тон? - изумился Романус. - Я обращаюсь к
писателю, пусть он подтвердит свое возмущение по поводу того, как
калечат у нас музыкантов!
- Позвольте... - начал я, видя изумленный взгляд Андрея
Андреевича.
- Нет, виноват! - закричал Романус Андрею Андреевичу. - Если
помощник, который обязан знать сцену как свои пять
пальцев...
- Прошу не учить меня, как знать сцену, - сказал Андрей
Андреевич и оборвал шнурок на папке.
- Приходится! Приходится, - ядовито скалясь, прохрипел
Романус.
- Я занесу в протокол то, что вы
говорите! - сказал Андрей Андреевич.
- И я буду рад, что вы занесете!
- Прошу остав