ить меня в покое! Вы дезорганизуете работников
на репетиции!
- Прошу и эти слова занести! - фальцетом вскричал
Романус.
- Прошу не кричать!
- И я прошу не кричать!
- Прошу не кричать! - отозвался, сверкая глазами, Андрей
Андреевич и вдруг бешено закричал: - Верховые! Что вы там делаете?! - и
бросился через лесенку на сцену.
По проходу уже спешил Стриж, а за ним темными силуэтами
показались актеры.
Начало скандала со Стрижом я помню.
Романус поспешил к нему навстречу, подхватил под руку и
заговорил:
- Фома! Я знаю, что ты ценишь музыку и это не твоя вина, но я
прошу и требую, чтобы помощник не смел издеваться над
музыкантами!
- Верховые! - кричал на сцене Андрей Андреевич. - Где
Бобылев?!
- Бобылев обедает, - глухо с неба донесся
голос.
Актеры кольцом окружили Романуса и
Стрижа.
Было жарко, был май. Сотни раз уже эти люди, лица которых
казались загадочными в полутьме над абажуром, мазались краской,
перевоплощались, волновались, истощались... Они устали за сезон,
нервничали, капризничали, дразнили друг друга. Романус доставил
огромное и приятное развлечение.
Рослый голубоглазый Скавронский потирал радостно руки и
бормотал:
- Так, так, так... Давай! Истинный бог! Ты ему все выскажи,
Оскар!
Все это дало свои результаты.
- Попрошу на меня не кричать! - вдруг рявкнул Стриж и треснул
пьесой по столу.
- Это ты кричишь!! - визгнул Романус.
- Правильно! Истинный бог! - веселился Скавронский,
подбадривая то Романуса: - Правильно, Оскар! Нам ребра дороже этих
спектаклей! - то Стрижа: - А актеры хуже, что ли, музыкантов? Ты, Фома,
обрати свое внимание на этот факт!
- Квасу бы сейчас, - зевая, сказал Елагин, - а не
репетировать... И когда эта склока кончится?
Склока продолжалась еще некоторое
время, крики неслись из круга, замыкавшего лампу, и дым поднимался
вверх.
Но меня уже не интересовала склока. Вытирая потный лоб, я
стоял у рампы, смотрел, как художница из макетной - Аврора Госье
ходила по краю круга с измерительной рейкой, прикладывала ее к полу.
Лицо Госье было спокойное, чуть печальное, губы сжаты. Светлые волосы
Госье то загорались, точно их подожгли, когда она наклонялась к
берегу рампы, то потухали и становились как пепел. И я размышлял о
том, что все, что сейчас происходит, что тянется так мучительно, все
получит свое завершение...
Склока меж тем кончилась.
- Давайте, ребятушки! Давайте! - кричал Стриж. - Время
теряем!
Патрикеев, Владычинский, Скавронский уже ходили по сцене меж
бутафорами. На сцену же проследовал и Романус. Его появление не
прошло бесседно. Он подошел к Владычинскому и озабоченно спросил у
того, не находит ли Владычинский, что Патрикеев очень уж
злоупотребляет буфонными приемами, вследствие чего публика засмеется
как раз в тот момент, когда у Владычинского важнейшая фраза: "А мне
куда прикажете деваться? Я одинок, я болен..."
Владычинский побледнел как смерть, и через минуту и актеры, и
рабочие, и бутафоры строем стояли у рампы, слушая, как переругиваются
давние враги Владычинский с Патрикеевым. Владычинский, атлетически
сложенный человек, бледный от природы, а теперь еще более бледный от
злобы, сжав кулаки и стараясь, чтобы его мощный голос звучал бы
страшно, не глядя на Патрикеева, говорил:
- Я займусь вообще этим вопросом! Давно пора обратить
внимание на циркачей, которые, играя на штампиках, позорят марку
театра!
Комический актер Патрикеев, играющий смешн
на репетиции!
- Прошу и эти слова занести! - фальцетом вскричал
Романус.
- Прошу не кричать!
- И я прошу не кричать!
- Прошу не кричать! - отозвался, сверкая глазами, Андрей
Андреевич и вдруг бешено закричал: - Верховые! Что вы там делаете?! - и
бросился через лесенку на сцену.
По проходу уже спешил Стриж, а за ним темными силуэтами
показались актеры.
Начало скандала со Стрижом я помню.
Романус поспешил к нему навстречу, подхватил под руку и
заговорил:
- Фома! Я знаю, что ты ценишь музыку и это не твоя вина, но я
прошу и требую, чтобы помощник не смел издеваться над
музыкантами!
- Верховые! - кричал на сцене Андрей Андреевич. - Где
Бобылев?!
- Бобылев обедает, - глухо с неба донесся
голос.
Актеры кольцом окружили Романуса и
Стрижа.
Было жарко, был май. Сотни раз уже эти люди, лица которых
казались загадочными в полутьме над абажуром, мазались краской,
перевоплощались, волновались, истощались... Они устали за сезон,
нервничали, капризничали, дразнили друг друга. Романус доставил
огромное и приятное развлечение.
Рослый голубоглазый Скавронский потирал радостно руки и
бормотал:
- Так, так, так... Давай! Истинный бог! Ты ему все выскажи,
Оскар!
Все это дало свои результаты.
- Попрошу на меня не кричать! - вдруг рявкнул Стриж и треснул
пьесой по столу.
- Это ты кричишь!! - визгнул Романус.
- Правильно! Истинный бог! - веселился Скавронский,
подбадривая то Романуса: - Правильно, Оскар! Нам ребра дороже этих
спектаклей! - то Стрижа: - А актеры хуже, что ли, музыкантов? Ты, Фома,
обрати свое внимание на этот факт!
- Квасу бы сейчас, - зевая, сказал Елагин, - а не
репетировать... И когда эта склока кончится?
Склока продолжалась еще некоторое
время, крики неслись из круга, замыкавшего лампу, и дым поднимался
вверх.
Но меня уже не интересовала склока. Вытирая потный лоб, я
стоял у рампы, смотрел, как художница из макетной - Аврора Госье
ходила по краю круга с измерительной рейкой, прикладывала ее к полу.
Лицо Госье было спокойное, чуть печальное, губы сжаты. Светлые волосы
Госье то загорались, точно их подожгли, когда она наклонялась к
берегу рампы, то потухали и становились как пепел. И я размышлял о
том, что все, что сейчас происходит, что тянется так мучительно, все
получит свое завершение...
Склока меж тем кончилась.
- Давайте, ребятушки! Давайте! - кричал Стриж. - Время
теряем!
Патрикеев, Владычинский, Скавронский уже ходили по сцене меж
бутафорами. На сцену же проследовал и Романус. Его появление не
прошло бесседно. Он подошел к Владычинскому и озабоченно спросил у
того, не находит ли Владычинский, что Патрикеев очень уж
злоупотребляет буфонными приемами, вследствие чего публика засмеется
как раз в тот момент, когда у Владычинского важнейшая фраза: "А мне
куда прикажете деваться? Я одинок, я болен..."
Владычинский побледнел как смерть, и через минуту и актеры, и
рабочие, и бутафоры строем стояли у рампы, слушая, как переругиваются
давние враги Владычинский с Патрикеевым. Владычинский, атлетически
сложенный человек, бледный от природы, а теперь еще более бледный от
злобы, сжав кулаки и стараясь, чтобы его мощный голос звучал бы
страшно, не глядя на Патрикеева, говорил:
- Я займусь вообще этим вопросом! Давно пора обратить
внимание на циркачей, которые, играя на штампиках, позорят марку
театра!
Комический актер Патрикеев, играющий смешн