ся тут же, расхаживая по утлым
перекладинам так же свободно, как муха по стене, а внизу были липы и
яблони, ибо пьеса шла в саду, наполненном возбужденной
публикой.
В первом наичаще снился вариант - автор, идя на генеральную,
забыл надеть брюки. Первые шаги по улице он делал смущенно, в
какой-то надежде, что удастся проскочить незамеченным, и даже
приготовлял оправдание для прохожих - что-то насчет ванны, которую он
только что брал, и что брюки, мол, за кулисами. Но чем дальше, тем
хуже становилось, и бедный автор прилипал к тротуару, искал
разносчика газет, его не было, хотел купить пальто, не было денег,
скрывался в подъезд и понимал, что на генеральную
опоздал...
- Ваня! - слабо доносилось со сцены. - Дай
желтый!
В крайней ложе яруса, находящейся у самого портала сцены,
что-то загоралось, из ложи косо падал луч раструбом, на полу сцены
загоралось желтое круглое пятно, ползло, подхватывая в себя то кресло
с потертой обивкой, со сбитой позолотой на ручках, то взъерошенного
бутафора с деревянным канделябром в руке.
Чем ближе к концу шел антракт, тем больше шевелилась сцена.
Высоко поднятые, висящие бесчисленными рядами полотнища под небом
сцены вдруг оживали. Одно из них уходило вверх и сразу обнажало ряд
тысячесвечовых ламп, режущих глаза. Другое почему-то, наоборот, шло
вниз, но, не дойдя до полу, уходило. В кулисах появлялись темные
тени, желтый луч уходил, всасывался в ложу. Где-то стучали молотками.
Появлялся человек в брюках гражданских, но в шпорах и, звеня ими,
проходил по сцене. Потом кто-то, наклонившись к полу сцены, кричал в
пол, приложив руку ко рту щитком:
- Гнобин! Давай!
Тогда почти бесшумно все на сцене начинало уезжать вбок. Вот
повлекло бутафора, он уехал со своим канделябром, проплыло кресло и
стол. Кто-то вбежал на тронувшийся круг против движения, заплясал,
выравниваясь, и, выравнявшись, уехал. Гудение усилилось, странные,
сложные деревянные
сооружения, состоящие из некрашеных крутых лестниц, перекладин,
настилов. "Едет мост", - думал я и всегда почему-то испытывал
волнение, когда он становился на место.
- Гнобин! Стоп! - кричали на сцене. - Гнобин, дай
назад!
Мост становился. Затем, брызнув сверху из-под колосников
светом в утомленные глаза, обнажались пузатые лампы, скрывались
опять, и грубо измазанное полотнище спускалось сверху, становилось по
косой. "Сторожка..." - думал я, путаясь в геометрии сцены, нервничая,
стараясь прикинуть, как все это будет выглядеть, когда вместо
выгородки, сделанной из первых попавшихся сборных вещей из других
пьес, соорудят наконец настоящий мост. В кулисах вспыхивали
лупоглазые прожекторы в козырьках, снизу сцену залило теплой живой
волной света. "Рампу дал..."
Я щурился во тьму на ту фигуру, которая решительным шагом
приближалась к режиссерскому столу.
"Романус идет, значит, сейчас произойдет что-то..." - думал я,
заслоняясь рукой от лампы.
И действительно, через несколько мгновений надо мною
показывалась раздвоенная бородка, в полутьме сверкали возбужденные
глаза дирижера Романуса. В петлице у Романуса поблескивал юбилейный
значок с буквами "НТ".
- Сэ нон э веро, э бен тровато, 1) а может быть, еще сильней!
----------------------------------------------------------------------------
1) Если это и неправда, то хорошо найдено (ит.).
----------------------------------------------------------------------------
- начинал, как обычно, Романус, глаза
его вертелись, горя, как у вол
перекладинам так же свободно, как муха по стене, а внизу были липы и
яблони, ибо пьеса шла в саду, наполненном возбужденной
публикой.
В первом наичаще снился вариант - автор, идя на генеральную,
забыл надеть брюки. Первые шаги по улице он делал смущенно, в
какой-то надежде, что удастся проскочить незамеченным, и даже
приготовлял оправдание для прохожих - что-то насчет ванны, которую он
только что брал, и что брюки, мол, за кулисами. Но чем дальше, тем
хуже становилось, и бедный автор прилипал к тротуару, искал
разносчика газет, его не было, хотел купить пальто, не было денег,
скрывался в подъезд и понимал, что на генеральную
опоздал...
- Ваня! - слабо доносилось со сцены. - Дай
желтый!
В крайней ложе яруса, находящейся у самого портала сцены,
что-то загоралось, из ложи косо падал луч раструбом, на полу сцены
загоралось желтое круглое пятно, ползло, подхватывая в себя то кресло
с потертой обивкой, со сбитой позолотой на ручках, то взъерошенного
бутафора с деревянным канделябром в руке.
Чем ближе к концу шел антракт, тем больше шевелилась сцена.
Высоко поднятые, висящие бесчисленными рядами полотнища под небом
сцены вдруг оживали. Одно из них уходило вверх и сразу обнажало ряд
тысячесвечовых ламп, режущих глаза. Другое почему-то, наоборот, шло
вниз, но, не дойдя до полу, уходило. В кулисах появлялись темные
тени, желтый луч уходил, всасывался в ложу. Где-то стучали молотками.
Появлялся человек в брюках гражданских, но в шпорах и, звеня ими,
проходил по сцене. Потом кто-то, наклонившись к полу сцены, кричал в
пол, приложив руку ко рту щитком:
- Гнобин! Давай!
Тогда почти бесшумно все на сцене начинало уезжать вбок. Вот
повлекло бутафора, он уехал со своим канделябром, проплыло кресло и
стол. Кто-то вбежал на тронувшийся круг против движения, заплясал,
выравниваясь, и, выравнявшись, уехал. Гудение усилилось, странные,
сложные деревянные
сооружения, состоящие из некрашеных крутых лестниц, перекладин,
настилов. "Едет мост", - думал я и всегда почему-то испытывал
волнение, когда он становился на место.
- Гнобин! Стоп! - кричали на сцене. - Гнобин, дай
назад!
Мост становился. Затем, брызнув сверху из-под колосников
светом в утомленные глаза, обнажались пузатые лампы, скрывались
опять, и грубо измазанное полотнище спускалось сверху, становилось по
косой. "Сторожка..." - думал я, путаясь в геометрии сцены, нервничая,
стараясь прикинуть, как все это будет выглядеть, когда вместо
выгородки, сделанной из первых попавшихся сборных вещей из других
пьес, соорудят наконец настоящий мост. В кулисах вспыхивали
лупоглазые прожекторы в козырьках, снизу сцену залило теплой живой
волной света. "Рампу дал..."
Я щурился во тьму на ту фигуру, которая решительным шагом
приближалась к режиссерскому столу.
"Романус идет, значит, сейчас произойдет что-то..." - думал я,
заслоняясь рукой от лампы.
И действительно, через несколько мгновений надо мною
показывалась раздвоенная бородка, в полутьме сверкали возбужденные
глаза дирижера Романуса. В петлице у Романуса поблескивал юбилейный
значок с буквами "НТ".
- Сэ нон э веро, э бен тровато, 1) а может быть, еще сильней!
----------------------------------------------------------------------------
1) Если это и неправда, то хорошо найдено (ит.).
----------------------------------------------------------------------------
- начинал, как обычно, Романус, глаза
его вертелись, горя, как у вол