ом, а сзади фикус: Аристарх Платонович,
Писемский, Григорович и Лесков.
О следующем снимке не нужно было и спрашивать: старик, босой,
в длинной рубахе, засунувший руки за поясок, с бровями, как кусты, с
запущенной бородой и лысый, не мог быть никем иным, кроме Льва
Толстого. Аристарх Платонович стоял против него в плоской соломенной
шляпе, в чесучовом летнем пиджаке.
Но следующая акварель поразила меня выше всякой меры. "Не
может этого быть!" - подумал я. В бедной комнате, в кресле, сидел
человек с длиннейшим птичьим носом, больными и встревоженными
глазами, с волосами, ниспадавшими прямыми прядями на изможденные
щеки, в узких светлых брюках со штрипками, в обуви с квадратными
носами, во фрачке синем. Рукопись на коленях, свеча в шандале на
столе.
Молодой человек лет шестнадцати, еще без бакенбард, но с тем
же надменным носом, словом несомненный Аристарх Платонович, в
курточке, стоял, опираясь руками на стол.
Я выпучил глаза на Поликсену, и та ответила сухо:
- Да, да. Гоголь читает Аристарху Платоновичу вторую часть
"Мертвых душ".
Волосы шевельнулись у меня на макушке, как будто кто-то дунул
сзади, и как-то само собой у меня вырвалось, невольно:
- Сколько же лет Аристарху Платоновичу?!
На неприличный вопрос я получил и соответствующий ответ,
причем в голосе Поликсены послышалась какая-то вибрация:
- У таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует.
Вас, по-видимому, очень удивляет, что за время деятельности Аристарха
Платоновича многие имели возможность пользоваться его обществом?
- Помилуйте! - вскричал я, испугавшись. - Совершенно
наоборот!.. Я... - но ничего больше путного не сказал, потому что
подумал: "А что наоборот?! Что я плету?"
Поликсена умолкла, и я подумал: "Нет, мне не удалось
произвести на нее хорошее впечатление. Увы! Это ясно!"
Тут дверь отворилась, и в предбанник оживленной походкой
вошла дама, и стоило мне взглянуть на нее, как я узнал в ней Людмилу
Сильвестровну Пряхину из портретной галереи. Все
на даме было, как на портрете: и косынка, и тот же платочек в руке, и
так же она держала его, оттопырив мизинец.
Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться
произвести хорошее впечатление, благо это заодно, и отвесил вежливый
поклон, но он как-то прошел незамеченным.
Вбежав, дама засмеялась переливистым смехом и воскликнула:
- Нет, нет! Неужели вы не видите! Неужели вы не видите?
- А что такое? - спросила Торопецкая.
- Да ведь солнышко, солнышко! - восклицала Людмила
Сильвестровна, играя платочком и даже немного подтанцовывая. - Бабье
лето! Бабье лето!
Поликсена поглядела на Людмилу Сильвестровну загадочными
глазами и сказала:
- Тут анкету нужно будет заполнить.
Веселье Людмилы Сильвестровны прекратилось сразу, и лицо ее
настолько изменилось, что на портрете я теперь бы ее ни в коем случае
не узнал.
- Какую еще анкету? Ах, боже мой! Боже мой! - И я уж и голоса
ее не узнал. - Только что я радовалась солнышку, сосредоточилась в
себе, что-то только что нажила, вырастила зерно, чуть запели струны,
я шла, как в храм... и вот... Ну, давайте, давайте ее сюда!
- Не нужно кричать, Людмила Сильвестровна, - тихо заметила
Торопецкая.
- Я не кричу! Я не кричу! И ничего я не вижу. Мерзко
напечатано. - Пряхина бегала глазами по серому анкетному листу и вдруг
оттолкнула его: - Ах, пишите вы сами, пишите, я ничего не понимаю в
этих делах!
Торопецкая пожала плечами, взяла перо.
Писемский, Григорович и Лесков.
О следующем снимке не нужно было и спрашивать: старик, босой,
в длинной рубахе, засунувший руки за поясок, с бровями, как кусты, с
запущенной бородой и лысый, не мог быть никем иным, кроме Льва
Толстого. Аристарх Платонович стоял против него в плоской соломенной
шляпе, в чесучовом летнем пиджаке.
Но следующая акварель поразила меня выше всякой меры. "Не
может этого быть!" - подумал я. В бедной комнате, в кресле, сидел
человек с длиннейшим птичьим носом, больными и встревоженными
глазами, с волосами, ниспадавшими прямыми прядями на изможденные
щеки, в узких светлых брюках со штрипками, в обуви с квадратными
носами, во фрачке синем. Рукопись на коленях, свеча в шандале на
столе.
Молодой человек лет шестнадцати, еще без бакенбард, но с тем
же надменным носом, словом несомненный Аристарх Платонович, в
курточке, стоял, опираясь руками на стол.
Я выпучил глаза на Поликсену, и та ответила сухо:
- Да, да. Гоголь читает Аристарху Платоновичу вторую часть
"Мертвых душ".
Волосы шевельнулись у меня на макушке, как будто кто-то дунул
сзади, и как-то само собой у меня вырвалось, невольно:
- Сколько же лет Аристарху Платоновичу?!
На неприличный вопрос я получил и соответствующий ответ,
причем в голосе Поликсены послышалась какая-то вибрация:
- У таких людей, как Аристарх Платонович, лет не существует.
Вас, по-видимому, очень удивляет, что за время деятельности Аристарха
Платоновича многие имели возможность пользоваться его обществом?
- Помилуйте! - вскричал я, испугавшись. - Совершенно
наоборот!.. Я... - но ничего больше путного не сказал, потому что
подумал: "А что наоборот?! Что я плету?"
Поликсена умолкла, и я подумал: "Нет, мне не удалось
произвести на нее хорошее впечатление. Увы! Это ясно!"
Тут дверь отворилась, и в предбанник оживленной походкой
вошла дама, и стоило мне взглянуть на нее, как я узнал в ней Людмилу
Сильвестровну Пряхину из портретной галереи. Все
на даме было, как на портрете: и косынка, и тот же платочек в руке, и
так же она держала его, оттопырив мизинец.
Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться
произвести хорошее впечатление, благо это заодно, и отвесил вежливый
поклон, но он как-то прошел незамеченным.
Вбежав, дама засмеялась переливистым смехом и воскликнула:
- Нет, нет! Неужели вы не видите! Неужели вы не видите?
- А что такое? - спросила Торопецкая.
- Да ведь солнышко, солнышко! - восклицала Людмила
Сильвестровна, играя платочком и даже немного подтанцовывая. - Бабье
лето! Бабье лето!
Поликсена поглядела на Людмилу Сильвестровну загадочными
глазами и сказала:
- Тут анкету нужно будет заполнить.
Веселье Людмилы Сильвестровны прекратилось сразу, и лицо ее
настолько изменилось, что на портрете я теперь бы ее ни в коем случае
не узнал.
- Какую еще анкету? Ах, боже мой! Боже мой! - И я уж и голоса
ее не узнал. - Только что я радовалась солнышку, сосредоточилась в
себе, что-то только что нажила, вырастила зерно, чуть запели струны,
я шла, как в храм... и вот... Ну, давайте, давайте ее сюда!
- Не нужно кричать, Людмила Сильвестровна, - тихо заметила
Торопецкая.
- Я не кричу! Я не кричу! И ничего я не вижу. Мерзко
напечатано. - Пряхина бегала глазами по серому анкетному листу и вдруг
оттолкнула его: - Ах, пишите вы сами, пишите, я ничего не понимаю в
этих делах!
Торопецкая пожала плечами, взяла перо.