ажки. Торопецкая правым
глазом читала их, ставила печати, левой писала на машинке: "Гармоника
играет весело, но от этого..."
- Нет, погодите, погодите! - вскрикивал я. - Нет, не весело, а
что-то бравурное... Или нет... погодите, - я дико смотрел в стену, не
зная, как гармоника играет. Торопецкая в это время пудрилась,
говорила в телефон какой-то Мисси, что планшетки для корсета захватит
в Вене Альберт Альбертович. Разные люди появлялись в предбаннике, и
первоначально мне было стыдно диктовать при них, казалось, что я
голый один среди одетых, но я быстро привык.
Показывался Миша Панин и каждый раз, проходя, для поощрения
меня, жал мне предплечье и проходил к себе в дверь, за которой, как я
уже узнал, помещался его аналитический кабинет.
Приходил гладко выбритый, с римским упадочным профилем,
капризно выпяченной нижней губой, председатель режиссерской
корпорации Иван Александрович Полторацкий.
- Миль пардон. Второй акт уже пишете? Грандиозно! - восклицал
он и проходил в другую дверь, комически поднимая ноги, чтобы
показать, что он старается не шуметь. Если дверь приоткрывалась,
слышно было, как он говорил по телефону:
- Мне все равно... я человек без предрассудков... Это даже
оригинально - приехали на бега в подштанниках. Но Индия не примет...
Всем сшил одинаково - и князю, и мужу, и барону... Совершенные
подштанники и по цвету и по фасону!.. А вы скажите, что нужны брюки.
Мне нет дела! Пусть переделывают. А гоните вы его к чертям! Что он
врет! Петя Дитрих не может такие костюмы рисовать! Он брюки
нарисовал. Эскизы у меня на столе! Петя... Утонченный или
неутонченный, он сам в брюках ходит! Опытный
человек!
В разгар дня, когда я, хватаясь за волосы, пытался
представить себе, как выразить поточнее, что вот... человек падает...
роняет револьвер... кровь течет или не течет?.. -
вошла в предбанник молодая, скромно одетая актриса и воскликнула:
- Здравствуйте, душечка, Поликсена Васильевна! Я вам
цветочков принесла!
Она расцеловала Поликсену и положила на конторку четыре
желтоватые астры.
- Обо мне нет ли чего из Индии?
Поликсена ответила, что есть, и вынула из конторки пухленький
конверт. Актриса взволновалась.
- "Скажите Вешняковой, - прочитала Торопецкая, - что я решил
загадку роли Ксении..."
- Ах, ну, ну!.. - вскричала Вешнякова.
- "Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга, и там меня
осенило. Дело в том, что Вешнякова не должна выходить из средних
дверей, а сбоку, там, где пианино. Пусть не забывает, что она недавно
лишилась мужа и из средних дверей не решится выйти ни за что. Она
идет монашеской походкой, опустив глаза долу, держа в руках букетик
полевой ромашки, что типично для всякой вдовы..."
- Боже! Как верно! Как глубоко! - вскричала Вешнякова. - Верно!
То-то мне было неудобно в средних дверях.
- Погодите, - продолжала Торопецкая, - тут есть еще, - и
прочитала: - "А впрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет! Я
приеду, тогда все станет ясно. Ганг мне не понравился, по-моему, этой
реке чего-то не хватает..." Ну, это к вам не относится, - заметила
Поликсена.
- Поликсена Васильевна, - заговорила Вешнякова, - напишите
Аристарху Платоновичу, что я безумно, безумно ему благодарна!
- Хорошо.
- А мне нельзя ему написать самой?
- Нет, - ответила Поликсена, - он изъявил желание, чтобы ему
никто не писал, кроме меня. Это его утомляло бы во время его
раздумий.
- Понимаю, понимаю! - вскричала Вешняков
глазом читала их, ставила печати, левой писала на машинке: "Гармоника
играет весело, но от этого..."
- Нет, погодите, погодите! - вскрикивал я. - Нет, не весело, а
что-то бравурное... Или нет... погодите, - я дико смотрел в стену, не
зная, как гармоника играет. Торопецкая в это время пудрилась,
говорила в телефон какой-то Мисси, что планшетки для корсета захватит
в Вене Альберт Альбертович. Разные люди появлялись в предбаннике, и
первоначально мне было стыдно диктовать при них, казалось, что я
голый один среди одетых, но я быстро привык.
Показывался Миша Панин и каждый раз, проходя, для поощрения
меня, жал мне предплечье и проходил к себе в дверь, за которой, как я
уже узнал, помещался его аналитический кабинет.
Приходил гладко выбритый, с римским упадочным профилем,
капризно выпяченной нижней губой, председатель режиссерской
корпорации Иван Александрович Полторацкий.
- Миль пардон. Второй акт уже пишете? Грандиозно! - восклицал
он и проходил в другую дверь, комически поднимая ноги, чтобы
показать, что он старается не шуметь. Если дверь приоткрывалась,
слышно было, как он говорил по телефону:
- Мне все равно... я человек без предрассудков... Это даже
оригинально - приехали на бега в подштанниках. Но Индия не примет...
Всем сшил одинаково - и князю, и мужу, и барону... Совершенные
подштанники и по цвету и по фасону!.. А вы скажите, что нужны брюки.
Мне нет дела! Пусть переделывают. А гоните вы его к чертям! Что он
врет! Петя Дитрих не может такие костюмы рисовать! Он брюки
нарисовал. Эскизы у меня на столе! Петя... Утонченный или
неутонченный, он сам в брюках ходит! Опытный
человек!
В разгар дня, когда я, хватаясь за волосы, пытался
представить себе, как выразить поточнее, что вот... человек падает...
роняет револьвер... кровь течет или не течет?.. -
вошла в предбанник молодая, скромно одетая актриса и воскликнула:
- Здравствуйте, душечка, Поликсена Васильевна! Я вам
цветочков принесла!
Она расцеловала Поликсену и положила на конторку четыре
желтоватые астры.
- Обо мне нет ли чего из Индии?
Поликсена ответила, что есть, и вынула из конторки пухленький
конверт. Актриса взволновалась.
- "Скажите Вешняковой, - прочитала Торопецкая, - что я решил
загадку роли Ксении..."
- Ах, ну, ну!.. - вскричала Вешнякова.
- "Я был с Прасковьей Федоровной на берегу Ганга, и там меня
осенило. Дело в том, что Вешнякова не должна выходить из средних
дверей, а сбоку, там, где пианино. Пусть не забывает, что она недавно
лишилась мужа и из средних дверей не решится выйти ни за что. Она
идет монашеской походкой, опустив глаза долу, держа в руках букетик
полевой ромашки, что типично для всякой вдовы..."
- Боже! Как верно! Как глубоко! - вскричала Вешнякова. - Верно!
То-то мне было неудобно в средних дверях.
- Погодите, - продолжала Торопецкая, - тут есть еще, - и
прочитала: - "А впрочем, пусть Вешнякова выходит, откуда хочет! Я
приеду, тогда все станет ясно. Ганг мне не понравился, по-моему, этой
реке чего-то не хватает..." Ну, это к вам не относится, - заметила
Поликсена.
- Поликсена Васильевна, - заговорила Вешнякова, - напишите
Аристарху Платоновичу, что я безумно, безумно ему благодарна!
- Хорошо.
- А мне нельзя ему написать самой?
- Нет, - ответила Поликсена, - он изъявил желание, чтобы ему
никто не писал, кроме меня. Это его утомляло бы во время его
раздумий.
- Понимаю, понимаю! - вскричала Вешняков