, но что - неизвестно.
...И вот у лестницы, ведущей в бельэтаж, передо мною предстал
коренастый блондин с решительным лицом и встревоженными глазами.
Блондин держал пухлый портфель.
- Товарищ Максудов? - спросил блондин.
- Да, я...
- Ищу вас по всему театру, - заговорил новый знакомый, - позвольте
представиться - режиссер Фома Стриж. Ну, все в порядочке. Не волнуйтесь
и не беспокойтесь, пьеса ваша в хороших руках. Договор подписали?
- Да.
- Теперь вы наш, - решительно продолжал Стриж. Глаза его
сверкали, - вам бы вот что сделать, заключить бы с нами договор на всю
вашу грядущую продукцию! На всю жизнь! Чтобы вся она шла к нам. Ежели
желаете, мы это сейчас же сделаем. Плюнуть раз! - И Стриж плюнул в
плевательницу. - Нуте-с, ставить пьесу буду я. Мы ее в два месяца
обломаем. Пятнадцатого декабря покажем генеральную. Шиллер нас не
задержит. С Шиллером дело гладкое...
- Виноват, - сказал я робко, - а мне говорили, что Евлампия
Петровна будет ставить...
Стриж изменился в лице.
- Какая такая Евлампия Петровна? - сурово спросил он
меня. - Никаких Евлампий. - Голос его стал металлическим. - Евлампия не
имеет сюда отношения, она с Ильчиным "На дворе во флигеле" будет
ставить. У меня твердая договоренность с Иваном Васильевичем! А ежели
кто подкоп поведет, то я и в Индию напишу! Заказным, ежели уж на то
пошло, - угрожающе закричал Фома Стриж, почему-то впадая в
беспокойство. - Давайте сюда экземпляр, - скомандовал он мне,
протягивая руку.
Я объяснил, что экземпляр еще не переписан.
- Об чем же они думали? - возмущенно оглядываясь, вскричал
Стриж. - Вы у Поликсены Торопецкой в предбаннике были?
Я ничего не понял и только дико глядел на Стрижа.
- Не были? Сегодня она выходная. Завтра же захватите
экземпляр, идите к ней, моим именем действуйте! Смело!
Тут очень воспитанный, картавый изящный человек появился
рядом и сказал вежливо, но настойчиво:
- В репетиционный зал прошу, Фома Сергеевич! Начинаем.
И Фома перехватил портфель под мышку и скрылся, крикнув на
прощанье мне:
- Завтра же в предбанник! Моим именем!
А я остался стоять и долго стоял неподвижно.
Глава 10. СЦЕНЫ В ПРЕДБАННИКЕ
Осенило! Осенило! В пьесе моей было тринадцать картин. Сидя у
себя в комнатушке, я держал перед собою старенькие серебряные часы и
вслух сам себе читал пьесу, очевидно, очень изумляя соседа за
стенкой. По прочтении каждой картины я отмечал на бумажке. Когда
дочитал, вышло, что чтение занимает три часа. Тут я сообразил, что во
время спектакля бывают антракты, во время которых публика уходит в
буфет. Прибавив время на антракты, я понял, что пьесу мою в один
вечер сыграть нельзя. Ночные мучения, связанные с этим вопросом,
привели к тому, что я вычеркнул одну картину. Это сократило спектакль
на двадцать минут, но положения не спасло. Я вспомнил, что помимо
антрактов бывают и паузы. Так, например, стоит актриса и, плача,
поправляет в вазе букет. Говорить она ничего не говорит, а время-то
уходит. Стало быть, бормотать текст у себя дома - одно, а произносить
его со сцены - совершенно иное дело.
Надо было еще что-то выбрасывать из пьесы, а
что - неизвестно. Все мне казалось важным, а, кроме того, стоило
наметить что-нибудь к изгнанию, как все с трудом построенное здание
начинало сыпаться, и мне снилось, что падают карнизы и обваливаются
балконы, и были эти сны вещие.
Тогда я изгнал одно действующее лицо вон, отчего одна картина
как-то скособоч
...И вот у лестницы, ведущей в бельэтаж, передо мною предстал
коренастый блондин с решительным лицом и встревоженными глазами.
Блондин держал пухлый портфель.
- Товарищ Максудов? - спросил блондин.
- Да, я...
- Ищу вас по всему театру, - заговорил новый знакомый, - позвольте
представиться - режиссер Фома Стриж. Ну, все в порядочке. Не волнуйтесь
и не беспокойтесь, пьеса ваша в хороших руках. Договор подписали?
- Да.
- Теперь вы наш, - решительно продолжал Стриж. Глаза его
сверкали, - вам бы вот что сделать, заключить бы с нами договор на всю
вашу грядущую продукцию! На всю жизнь! Чтобы вся она шла к нам. Ежели
желаете, мы это сейчас же сделаем. Плюнуть раз! - И Стриж плюнул в
плевательницу. - Нуте-с, ставить пьесу буду я. Мы ее в два месяца
обломаем. Пятнадцатого декабря покажем генеральную. Шиллер нас не
задержит. С Шиллером дело гладкое...
- Виноват, - сказал я робко, - а мне говорили, что Евлампия
Петровна будет ставить...
Стриж изменился в лице.
- Какая такая Евлампия Петровна? - сурово спросил он
меня. - Никаких Евлампий. - Голос его стал металлическим. - Евлампия не
имеет сюда отношения, она с Ильчиным "На дворе во флигеле" будет
ставить. У меня твердая договоренность с Иваном Васильевичем! А ежели
кто подкоп поведет, то я и в Индию напишу! Заказным, ежели уж на то
пошло, - угрожающе закричал Фома Стриж, почему-то впадая в
беспокойство. - Давайте сюда экземпляр, - скомандовал он мне,
протягивая руку.
Я объяснил, что экземпляр еще не переписан.
- Об чем же они думали? - возмущенно оглядываясь, вскричал
Стриж. - Вы у Поликсены Торопецкой в предбаннике были?
Я ничего не понял и только дико глядел на Стрижа.
- Не были? Сегодня она выходная. Завтра же захватите
экземпляр, идите к ней, моим именем действуйте! Смело!
Тут очень воспитанный, картавый изящный человек появился
рядом и сказал вежливо, но настойчиво:
- В репетиционный зал прошу, Фома Сергеевич! Начинаем.
И Фома перехватил портфель под мышку и скрылся, крикнув на
прощанье мне:
- Завтра же в предбанник! Моим именем!
А я остался стоять и долго стоял неподвижно.
Глава 10. СЦЕНЫ В ПРЕДБАННИКЕ
Осенило! Осенило! В пьесе моей было тринадцать картин. Сидя у
себя в комнатушке, я держал перед собою старенькие серебряные часы и
вслух сам себе читал пьесу, очевидно, очень изумляя соседа за
стенкой. По прочтении каждой картины я отмечал на бумажке. Когда
дочитал, вышло, что чтение занимает три часа. Тут я сообразил, что во
время спектакля бывают антракты, во время которых публика уходит в
буфет. Прибавив время на антракты, я понял, что пьесу мою в один
вечер сыграть нельзя. Ночные мучения, связанные с этим вопросом,
привели к тому, что я вычеркнул одну картину. Это сократило спектакль
на двадцать минут, но положения не спасло. Я вспомнил, что помимо
антрактов бывают и паузы. Так, например, стоит актриса и, плача,
поправляет в вазе букет. Говорить она ничего не говорит, а время-то
уходит. Стало быть, бормотать текст у себя дома - одно, а произносить
его со сцены - совершенно иное дело.
Надо было еще что-то выбрасывать из пьесы, а
что - неизвестно. Все мне казалось важным, а, кроме того, стоило
наметить что-нибудь к изгнанию, как все с трудом построенное здание
начинало сыпаться, и мне снилось, что падают карнизы и обваливаются
балконы, и были эти сны вещие.
Тогда я изгнал одно действующее лицо вон, отчего одна картина
как-то скособоч