азноцветном
завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч. Луч этот был ярко
красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с
иголку, что ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный взгляд виртуоза.
В нем, в луче, профессор разглядел то, что было тысячу раз
значительнее и важнее самого луча, непрочного дитяти, случайно родившегося
при движении зеркала и объектива микроскопа. Благодаря тому, что ассистент
отозвал профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча
и получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы
валялись вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный
меч, происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь.
Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную
полосу и в ней (словно волшебным способом) оживали. Какая - то сила
вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись друг с другом за
место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение.
Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову как свои пять пальцев,
они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались
на части в луче и каждая из частей в течении 2 секунд становилась новым
свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и
зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение.
В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно и началась
неизбежная борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и
рвали в клочья и глотали. Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе
за существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных
амеб, а, во-вторых, отличались какой-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных, и
работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи,
взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а
в третий день он перешел к первоисточнику, т.е. к красному лучу.
Газ тихонько шипел в горелке, опять по улице шаркало движение и
профессор, отравленный сотой папиросою, полузакрыв глаза, откинулся на
спинку винтового кресла.
- Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, неисследованный
никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, это -
получается ли он только от электричества или также и от солнца, -
пробормотал Персиков самому себе.
И в течении еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа Персиков
поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним
словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического
света. - Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и
пригласил к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая
простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена раньше, черт
возьми! Да кем угодно, и хотя бы им, Ивановым, и действительно, это
чудовищно! Вы только посмотрите...
- Вы посмотрите, Владимир Ипатьеви
завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч. Луч этот был ярко
красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с
иголку, что ли.
Просто уж такое несчастье, что на несколько секунд луч этот приковал
наметанный взгляд виртуоза.
В нем, в луче, профессор разглядел то, что было тысячу раз
значительнее и важнее самого луча, непрочного дитяти, случайно родившегося
при движении зеркала и объектива микроскопа. Благодаря тому, что ассистент
отозвал профессора, амебы пролежали полтора часа под действием этого луча
и получилось вот что: в то время, как в диске вне луча зернистые амебы
валялись вяло и беспомощно, в том месте, где пролегал красный заостренный
меч, происходили странные явления. В красной полосочке кипела жизнь.
Серенькие амебы, выпуская ложноножки, тянулись изо всех сил в красную
полосу и в ней (словно волшебным способом) оживали. Какая - то сила
вдохнула в них дух жизни. Они лезли стаей и боролись друг с другом за
место в луче. В нем шло бешеное, другого слова не подобрать, размножение.
Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову как свои пять пальцев,
они почковались на его глазах с молниеносной быстротой. Они разваливались
на части в луче и каждая из частей в течении 2 секунд становилась новым
свежим организмом. Эти организмы в несколько мгновений достигали роста и
зрелости лишь затем, чтобы в свою очередь тотчас же дать новое поколение.
В красной полосе, а потом и во всем диске стало тесно и началась
неизбежная борьба. Вновь рожденные яростно набрасывались друг на друга и
рвали в клочья и глотали. Среди рожденных лежали трупы погибших в борьбе
за существование. Побеждали лучшие и сильные. И эти лучшие были ужасны.
Во-первых, они объемом приблизительно в два раза превышали обыкновенных
амеб, а, во-вторых, отличались какой-то особенной злостью и резвостью.
Движения их были стремительны, их ложноножки гораздо длиннее нормальных, и
работали они ими, без преувеличения, как спруты щупальцами.
Во второй вечер профессор, осунувшийся и побледневший, без пищи,
взвинчивая себя лишь толстыми самокрутками, изучал новое поколение амеб, а
в третий день он перешел к первоисточнику, т.е. к красному лучу.
Газ тихонько шипел в горелке, опять по улице шаркало движение и
профессор, отравленный сотой папиросою, полузакрыв глаза, откинулся на
спинку винтового кресла.
- Да, теперь все ясно. Их оживил луч. Это новый, неисследованный
никем, никем не обнаруженный луч. Первое, что придется выяснить, это -
получается ли он только от электричества или также и от солнца, -
пробормотал Персиков самому себе.
И в течении еще одной ночи это выяснилось. В три микроскопа Персиков
поймал три луча, от солнца ничего не поймал и выразился так:
- Надо полагать, что в спектре солнца его нет... гм... ну, одним
словом, надо полагать, что добыть его можно только от электрического
света. - Он любовно поглядел на матовый шар вверху, вдохновенно подумал и
пригласил к себе в кабинет Иванова. Он ему все рассказал и показал амеб.
Приват-доцент Иванов был поражен, совершенно раздавлен: как же такая
простая вещь, как эта тоненькая стрела, не была замечена раньше, черт
возьми! Да кем угодно, и хотя бы им, Ивановым, и действительно, это
чудовищно! Вы только посмотрите...
- Вы посмотрите, Владимир Ипатьеви