квартир, раз и навсегда прикончив тот
страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы
1919 - 1925.
Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с
тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с
Марьей Степановной в 2 комнатах. Теперь профессор все 5 получил обратно,
расширился, расположил две с половиной тысячи книг, чучела, диаграммы,
препараты, зажег на столе зеленую лампу в кабинете.
Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовою краской,
провели по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все
стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные
препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы,
шкапы в музей.
Персиков ожил, и весь мир неожиданно узнал об этом, лишь только в
декабре 1926 года вышла в свет брошюра:
"Еще к вопросу о размножении бляшконосых или хитонов". 126 стр.
"Известия IV университета".
А в 1927, осенью, капитальный труд в 350 страниц, переведенный на 6
языков, в том числе и японский:
"Эмбриология пип, чесночниц и лягушек". Цена 3 руб. Госиздат.
А летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное...
2. ЦВЕТНОЙ ЗАВИТОК
Итак, профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном
экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел каким-то инструментом
на столе...
Многие из 30 тысяч механических экипажей, бегавших в 28 году по
Москве проскакивали по улице Герцена, шурша по гладким торцам, и через
каждую минуту с гулом и скрежетом скатывался с Герцена к Моховой трамвай
16, 22, 48, или 53 маршрута. Отблески разноцветных огней забрасывал в
зеркальные стекла кабинета и далеко и высоко был виден рядом с темной и
грузной шапкой храма Христа туманный, бледный месячный серп.
Но ни он, ни гул весенней Москвы нисколько не занимали профессора
Персикова. Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от
табаку пальцами вертел кремальеру великолепного цейсового микроскопа, в
котором был заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб. В тот
момент, когда Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь
приоткрылась, показалась остренькая бородка, кожаный нагрудник и ассистент
позвал:
- Владимир Ипатьевич, я установил брыжейку, не хотите ли взглянуть?
Персиков живо сполз с табурета, бросил кремальеру на полдороге и,
медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента. Там, на
стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха и боли лягушка была
распята на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности
вытянуты из окровавленного живота в микроскоп.
- Очень хорошо - сказал Персиков и припал глазом к окуляру
микроскопа.
Очевидно что - то очень интересное можно было рассмотреть в брыжейке
лягушки, где как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые
кровяные шарики: Персиков забыл о своих амебах и в течении полутора часов
по очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа. При этом оба ученых
перебрасывались оживленными, но непонятными простым смертным словами.
Наконец Персиков отвалился от микроскопа заявив:
- Сворачивается кровь, ничего не поделаешь.
Лягушка тяжко шевельнула головой и в ее потухающих глазах были
явственны слова: "сволочи в
страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы
1919 - 1925.
Вообще это было замечательное лето в жизни Персикова, и порою он с
тихим и довольным хихиканьем потирал руки, вспоминая, как он жался с
Марьей Степановной в 2 комнатах. Теперь профессор все 5 получил обратно,
расширился, расположил две с половиной тысячи книг, чучела, диаграммы,
препараты, зажег на столе зеленую лампу в кабинете.
Институт тоже узнать было нельзя: его покрыли кремовою краской,
провели по специальному водопроводу воду в комнату гадов, сменили все
стекла на зеркальные, прислали 5 новых микроскопов, стеклянные
препарационные столы, шары по 2000 ламп с отраженным светом, рефлекторы,
шкапы в музей.
Персиков ожил, и весь мир неожиданно узнал об этом, лишь только в
декабре 1926 года вышла в свет брошюра:
"Еще к вопросу о размножении бляшконосых или хитонов". 126 стр.
"Известия IV университета".
А в 1927, осенью, капитальный труд в 350 страниц, переведенный на 6
языков, в том числе и японский:
"Эмбриология пип, чесночниц и лягушек". Цена 3 руб. Госиздат.
А летом 1928 года произошло то невероятное, ужасное...
2. ЦВЕТНОЙ ЗАВИТОК
Итак, профессор зажег шар и огляделся. Зажег рефлектор на длинном
экспериментальном столе, надел белый халат, позвенел каким-то инструментом
на столе...
Многие из 30 тысяч механических экипажей, бегавших в 28 году по
Москве проскакивали по улице Герцена, шурша по гладким торцам, и через
каждую минуту с гулом и скрежетом скатывался с Герцена к Моховой трамвай
16, 22, 48, или 53 маршрута. Отблески разноцветных огней забрасывал в
зеркальные стекла кабинета и далеко и высоко был виден рядом с темной и
грузной шапкой храма Христа туманный, бледный месячный серп.
Но ни он, ни гул весенней Москвы нисколько не занимали профессора
Персикова. Он сидел на винтящемся трехногом табурете и побуревшими от
табаку пальцами вертел кремальеру великолепного цейсового микроскопа, в
котором был заложен обыкновенный неокрашенный препарат свежих амеб. В тот
момент, когда Персиков менял увеличение с 5 на 10 тысяч, дверь
приоткрылась, показалась остренькая бородка, кожаный нагрудник и ассистент
позвал:
- Владимир Ипатьевич, я установил брыжейку, не хотите ли взглянуть?
Персиков живо сполз с табурета, бросил кремальеру на полдороге и,
медленно вертя в руках папиросу, прошел в кабинет ассистента. Там, на
стеклянном столе, полузадушенная и обмершая от страха и боли лягушка была
распята на пробковом штативе, а ее прозрачные слюдяные внутренности
вытянуты из окровавленного живота в микроскоп.
- Очень хорошо - сказал Персиков и припал глазом к окуляру
микроскопа.
Очевидно что - то очень интересное можно было рассмотреть в брыжейке
лягушки, где как на ладони видные, по рекам сосудов бойко бежали живые
кровяные шарики: Персиков забыл о своих амебах и в течении полутора часов
по очереди с Ивановым припадал к стеклу микроскопа. При этом оба ученых
перебрасывались оживленными, но непонятными простым смертным словами.
Наконец Персиков отвалился от микроскопа заявив:
- Сворачивается кровь, ничего не поделаешь.
Лягушка тяжко шевельнула головой и в ее потухающих глазах были
явственны слова: "сволочи в