ы, вот что..."
Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет,
зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет,
заглянул в микроскоп, пальцы он наложил на кремальеру и уже собирался
двинуть винт но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый
диск и в нем смутных белых амеб, а посредине диска сидел цветной завиток,
похожий на женский локон. Этот завиток и сам Персиков и сотни его учеников
видели очень много раз и никто не интересовался им, да и незачем было.
Цветной пучок света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в
фокусе. Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая
поле ровным белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на
нарезку винта и вдруг дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз
Персикова, он вдруг насторожился, изумился, налился даже тревогой. Не
бездарная посредственность на горе республики сидела у микроскопа. Нет,
сидел профессор Персиков!
Вся жизнь, его помыслы сосредоточились в правом глазу. Минут пять в
каменном молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз
над стоящим вне фокуса препаратом. Кругом все молчало. Панкрат заснул уже
в своей вестибюле и один только раз в отдалении музыкально и нежно
прозвенели стекла в шкапах - это Иванов, уходя, запер свой кабинет. За ним
простонала входная дверь. Потом уже послышался голос профессора. У кого он
спросил - неизвестно.
- Что такое? Ничего не понимаю...
Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены
института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.
Профессор побледнел и занес руку над микроскопом, так, словно мать над
дитятей, которому угрожает опасность. Теперь не могло быть и речи о том,
чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая - нибудь
посторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидел.
Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое
крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на
онемевших ногах к окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку и черные глухие
шторы закрыли утро и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и
вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет
слезящимися глазами:
- Но как же это так? Ведь это же чудовищно!... Это чудовищно,
господа, - повторил он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и
ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-нимаю, - протянул
он сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно, осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху - поймаю. Может быть и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет солнце днем. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным ко
Разминая затекшие ноги, Персиков поднялся, вернулся в свой кабинет,
зевнул, потер пальцами вечно воспаленные веки и, присев на табурет,
заглянул в микроскоп, пальцы он наложил на кремальеру и уже собирался
двинуть винт но не двинул. Правым глазом видел Персиков мутноватый белый
диск и в нем смутных белых амеб, а посредине диска сидел цветной завиток,
похожий на женский локон. Этот завиток и сам Персиков и сотни его учеников
видели очень много раз и никто не интересовался им, да и незачем было.
Цветной пучок света лишь мешал наблюдению и показывал, что препарат не в
фокусе. Поэтому его безжалостно стирали одним поворотом винта, освещая
поле ровным белым светом. Длинные пальцы зоолога уже вплотную легли на
нарезку винта и вдруг дрогнули и слезли. Причиной этого был правый глаз
Персикова, он вдруг насторожился, изумился, налился даже тревогой. Не
бездарная посредственность на горе республики сидела у микроскопа. Нет,
сидел профессор Персиков!
Вся жизнь, его помыслы сосредоточились в правом глазу. Минут пять в
каменном молчании высшее существо наблюдало низшее, мучая и напрягая глаз
над стоящим вне фокуса препаратом. Кругом все молчало. Панкрат заснул уже
в своей вестибюле и один только раз в отдалении музыкально и нежно
прозвенели стекла в шкапах - это Иванов, уходя, запер свой кабинет. За ним
простонала входная дверь. Потом уже послышался голос профессора. У кого он
спросил - неизвестно.
- Что такое? Ничего не понимаю...
Запоздалый грузовик прошел по улице Герцена, колыхнув старые стены
института. Плоская стеклянная чашечка с пинцетами звякнула на столе.
Профессор побледнел и занес руку над микроскопом, так, словно мать над
дитятей, которому угрожает опасность. Теперь не могло быть и речи о том,
чтобы Персиков двинул винт, о нет, он боялся уже, чтобы какая - нибудь
посторонняя сила не вытолкнула из поля зрения того, что он увидел.
Было полное белое утро с золотой полосой, перерезавшей кремовое
крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на
онемевших ногах к окну. Он дрожащими пальцами нажал кнопку и черные глухие
шторы закрыли утро и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и
вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет
слезящимися глазами:
- Но как же это так? Ведь это же чудовищно!... Это чудовищно,
господа, - повторил он, обращаясь к жабам в террарии, но жабы спали и
ничего ему не ответили.
Он помолчал, потом подошел к выключателю, поднял шторы, потушил все
огни и заглянул в микроскоп. Лицо его стало напряженным, он сдвинул
кустоватые желтые брови.
- Угу, угу, - пробурчал он, - пропал. Понимаю. По-о-нимаю, - протянул
он сумасшедше и вдохновенно глядя на погасший шар над головой, - это
просто.
И он вновь опустил шипящие шторы и вновь зажег шар. Заглянул в
микроскоп, радостно и как бы хищно, осклабился.
- Я его поймаю, - торжественно и важно сказал он, поднимая палец
кверху - поймаю. Может быть и от солнца.
Опять шторы взвились. Солнце было налицо. Вот оно залило стены
института и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно,
соображая, где будет солнце днем. Он то отходил, то приближался, легонько
пританцовывая, и наконец животом лег на подоконник.
Приступил к важной и таинственной работе. Стеклянным ко