ел на мгновение, потом получил дар слова и тыча пальцем в
открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:
- Вот откуда.
- Что-о? - завыл Персиков, начиная соображать.
Иванов совершенно уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и
закричал:
- Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусиные яйца
переслали в совхоз, а куриные вам по ошибке.
- Боже мой... Боже мой, - повторил Персиков и зеленея лицом, стал
садиться на винтящийся табурет.
Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов
вскочил, схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши
профессору:
- Ну теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет. Я
решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте, - и он завопил
вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа. - Змеи идут
стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц.
Яйца были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы.
Части особого назначения... и отряды государственного управления
прекратили панику в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес,
остановивший движение гадов...
Персиков разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами
поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:
- Анаконда... анаконда... водяной удав! Боже мой! - В таком состоянии
его еще никогда не видали ни Иванов, ни Панкрат.
Профессор сорвал одним взмахом галстук, оборвал пуговицы на сорочке,
побагровел страшным параличным цветом и, шатаясь совершенно тупыми
стеклянными глазами, ринулся куда-то вон. Вопль разлетался под каменными
сводами института.
- Анаконда... анаконда, - загремело эхо.
- Лови профессора! - взвизгнул Иванов Панкрату, заплясавшему от ужаса
на месте. - Воды ему... у него удар.
11. БОЙ И СМЕРТЬ
Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни и в
квартирах не было места, где бы не сияли лампы, со сброшенными абажурами.
Ни в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения не спал ни
один человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как
попало. В квартирах что-то выкрикивали и поминутно искаженные лица
выглядывали в окна во всех этажах, устремляя взор в небо, во всех
направлениях изрезанного прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые
огни, отбрасывая летающие белые конусы на Москву и исчезая гасли. В
особенности страшно было на Тверской-Ямской. На Александровский вокзал
каждые десять минут приходили поезда, сбитые как попало из товарных и
разноклассных вагонов и даже цистерн, облепленных обезумевшими людьми, и
по Тверской-Ямской бежали густой кашей, ехали в автобусах, ехали на крышах
трамваев, давили друг друга и попадали под колеса. На вокзале то и дело
вспыхивала трескучая тревожная стрельба поверх толпы - это воинские части
останавливали панику сумасшедших, бегущих по стрелкам железных дорог из
Смоленской губернии в Москву. На вокзале то и дело с бешеным легким
всхлипыванием вылетали стекла в окнах, выли все паровозы. Все улицы были
усеяны плакатами, брошенными и растоптанными, и эти же плакаты под жгучими
малиновыми рефлекторами глядели со стен. Они всем уже были известны и
никто их не читал. В них Москва объявлялась на военном положении. В них
грозили за
открытый ящик, где сверкали беленькие головки в желтых опилках, сказал:
- Вот откуда.
- Что-о? - завыл Персиков, начиная соображать.
Иванов совершенно уверенно взмахнул двумя сжатыми кулаками и
закричал:
- Будьте покойны. Они ваш заказ на змеиные и страусиные яйца
переслали в совхоз, а куриные вам по ошибке.
- Боже мой... Боже мой, - повторил Персиков и зеленея лицом, стал
садиться на винтящийся табурет.
Панкрат совершенно одурел у двери, побледнел и онемел. Иванов
вскочил, схватил лист и, подчеркивая острым ногтем строчку, закричал в уши
профессору:
- Ну теперь они будут иметь веселую историю!.. Что теперь будет. Я
решительно не представляю. Владимир Ипатьич, вы гляньте, - и он завопил
вслух, вычитывая первое попавшееся место со скомканного листа. - Змеи идут
стаями в направлении Можайска... откладывая неимоверное количество яиц.
Яйца были замечены в Духовском уезде... Появились крокодилы и страусы.
Части особого назначения... и отряды государственного управления
прекратили панику в Вязьме после того, как зажгли пригородный лес,
остановивший движение гадов...
Персиков разноцветный, иссиня-бледный, с сумасшедшими глазами
поднялся с табурета и, задыхаясь, начал кричать:
- Анаконда... анаконда... водяной удав! Боже мой! - В таком состоянии
его еще никогда не видали ни Иванов, ни Панкрат.
Профессор сорвал одним взмахом галстук, оборвал пуговицы на сорочке,
побагровел страшным параличным цветом и, шатаясь совершенно тупыми
стеклянными глазами, ринулся куда-то вон. Вопль разлетался под каменными
сводами института.
- Анаконда... анаконда, - загремело эхо.
- Лови профессора! - взвизгнул Иванов Панкрату, заплясавшему от ужаса
на месте. - Воды ему... у него удар.
11. БОЙ И СМЕРТЬ
Пылала бешеная электрическая ночь в Москве. Горели все огни и в
квартирах не было места, где бы не сияли лампы, со сброшенными абажурами.
Ни в одной квартире Москвы, насчитывающей 4 миллиона населения не спал ни
один человек, кроме неосмысленных детей. В квартирах ели и пили как
попало. В квартирах что-то выкрикивали и поминутно искаженные лица
выглядывали в окна во всех этажах, устремляя взор в небо, во всех
направлениях изрезанного прожекторами. На небе то и дело вспыхивали белые
огни, отбрасывая летающие белые конусы на Москву и исчезая гасли. В
особенности страшно было на Тверской-Ямской. На Александровский вокзал
каждые десять минут приходили поезда, сбитые как попало из товарных и
разноклассных вагонов и даже цистерн, облепленных обезумевшими людьми, и
по Тверской-Ямской бежали густой кашей, ехали в автобусах, ехали на крышах
трамваев, давили друг друга и попадали под колеса. На вокзале то и дело
вспыхивала трескучая тревожная стрельба поверх толпы - это воинские части
останавливали панику сумасшедших, бегущих по стрелкам железных дорог из
Смоленской губернии в Москву. На вокзале то и дело с бешеным легким
всхлипыванием вылетали стекла в окнах, выли все паровозы. Все улицы были
усеяны плакатами, брошенными и растоптанными, и эти же плакаты под жгучими
малиновыми рефлекторами глядели со стен. Они всем уже были известны и
никто их не читал. В них Москва объявлялась на военном положении. В них
грозили за