Словно до Америки далеко! Вечная кутерьма,
вечное безобразие, он стал считать по пальцам: ловля... ну, десять дней
самое большее, ну, хорошо - пятнадцать... ну, хорошо, двадцать и перелет
два дня, из Лондона в Берлин - день... Из Берлина к нам шесть часов...
какое-то неописуемое безобразие...
Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить.
В кабинете у него было все готово для каких-то таинственных и
опаснейших опытов, лежала полосами нарезанная бумага для заклейки дверей,
лежали водолазные шлемы с отводными трубками и несколько баллонов,
блестящих как ртуть, с этикеткою
"Доброхим", "Не прикасаться"
и рисунком черепа со скелетными костями.
Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и
приступил к мелким работам. Так он и сделал. В институте он работал до
одиннадцати часов вечера, и поэтому ни о чем не знал, что творится за
кремовыми стенами. Ни нелепый слух, пролетевший по Москве о каких-то
змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались
неизвестны, потому что доцент Иванов был в Художественном театре на
"Федоре Иоанновиче", и, стало быть, сообщить новость профессору было
некому.
Персиков около полуночи приехал на Пречистенку и лег спать, почитав
еще на ночь в кровати какую-то английскую статью в журнале "Зоологический
Вестник", полученном из Лондона. Он спал, да спала и вся вертящаяся до
поздней ночи Москва, и не спал лишь громадный серый корпус на Тверской
улице во дворе, где страшно гудели, потрясая все здание, ротационные
машины "Известий". В кабинете выпускающего происходила невероятная
кутерьма и путаница. Он совершенно бешеный, с красными глазами метался, не
зная что делать, и посылал всех к чертовой матери. Метранпаж ходил за ним
и, дыша винным духом, говорил:
- Ну, что же, Иван Вонифатьевич, не беда, пускай завтра утром
выпускают экстренное приложение. Не из машины же номер выдирать.
Наборщики не разошлись домой, а ходили стаями, сбивались кучами и
читали телеграммы, которые шли теперь всю ночь напролет, через каждые
четверть часа, становясь все чудовищнее и страннее. Острая шляпа Альфреда
Бронского мелькала в ослепительном розовом свете, заливавшим типографию. И
механический толстяк скрипел и ковылял, показываясь то здесь, то там. В
подъезде хлопали двери и всю ночь появлялись репортеры. По всем 12
телефонам типографии звонили непрерывно и станция почти механически
подавала в ответ на загадочные трубки "занята", "занято", и на станции
перед бессонными барышнями пели и пели сигнальные рожки...
Наборщики облепили механического толстяка и капитан дальнего плавания
говорил им:
- А аэропланы с газом придется посылать.
- Не иначе, - отвечали наборщики, - ведь, это что ж такое. Затем
страшная матерная ругань перекатывалась в воздухе и чей-то визгливый голос
кричал:
- Этого Персикова расстрелять надо.
- При чем тут Персиков, - отвечали из гущи, - этого сукина сына в
совхозе - вот кого надо расстрелять.
- Охрану надо было поставить, - выкрикивал кто-то.
- Да, может, это вовсе и не яйца.
Все здание тряслось и гудело от ротационных колес и создавалось такое
впечатление, что серый неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром.
Занявшийся день не остановил его. Напротив, только усилил,
вечное безобразие, он стал считать по пальцам: ловля... ну, десять дней
самое большее, ну, хорошо - пятнадцать... ну, хорошо, двадцать и перелет
два дня, из Лондона в Берлин - день... Из Берлина к нам шесть часов...
какое-то неописуемое безобразие...
Он яростно набросился на телефон и стал куда-то звонить.
В кабинете у него было все готово для каких-то таинственных и
опаснейших опытов, лежала полосами нарезанная бумага для заклейки дверей,
лежали водолазные шлемы с отводными трубками и несколько баллонов,
блестящих как ртуть, с этикеткою
"Доброхим", "Не прикасаться"
и рисунком черепа со скелетными костями.
Понадобилось по меньшей мере три часа, чтоб профессор успокоился и
приступил к мелким работам. Так он и сделал. В институте он работал до
одиннадцати часов вечера, и поэтому ни о чем не знал, что творится за
кремовыми стенами. Ни нелепый слух, пролетевший по Москве о каких-то
змеях, ни странная выкрикнутая телеграмма в вечерней газете ему остались
неизвестны, потому что доцент Иванов был в Художественном театре на
"Федоре Иоанновиче", и, стало быть, сообщить новость профессору было
некому.
Персиков около полуночи приехал на Пречистенку и лег спать, почитав
еще на ночь в кровати какую-то английскую статью в журнале "Зоологический
Вестник", полученном из Лондона. Он спал, да спала и вся вертящаяся до
поздней ночи Москва, и не спал лишь громадный серый корпус на Тверской
улице во дворе, где страшно гудели, потрясая все здание, ротационные
машины "Известий". В кабинете выпускающего происходила невероятная
кутерьма и путаница. Он совершенно бешеный, с красными глазами метался, не
зная что делать, и посылал всех к чертовой матери. Метранпаж ходил за ним
и, дыша винным духом, говорил:
- Ну, что же, Иван Вонифатьевич, не беда, пускай завтра утром
выпускают экстренное приложение. Не из машины же номер выдирать.
Наборщики не разошлись домой, а ходили стаями, сбивались кучами и
читали телеграммы, которые шли теперь всю ночь напролет, через каждые
четверть часа, становясь все чудовищнее и страннее. Острая шляпа Альфреда
Бронского мелькала в ослепительном розовом свете, заливавшим типографию. И
механический толстяк скрипел и ковылял, показываясь то здесь, то там. В
подъезде хлопали двери и всю ночь появлялись репортеры. По всем 12
телефонам типографии звонили непрерывно и станция почти механически
подавала в ответ на загадочные трубки "занята", "занято", и на станции
перед бессонными барышнями пели и пели сигнальные рожки...
Наборщики облепили механического толстяка и капитан дальнего плавания
говорил им:
- А аэропланы с газом придется посылать.
- Не иначе, - отвечали наборщики, - ведь, это что ж такое. Затем
страшная матерная ругань перекатывалась в воздухе и чей-то визгливый голос
кричал:
- Этого Персикова расстрелять надо.
- При чем тут Персиков, - отвечали из гущи, - этого сукина сына в
совхозе - вот кого надо расстрелять.
- Охрану надо было поставить, - выкрикивал кто-то.
- Да, может, это вовсе и не яйца.
Все здание тряслось и гудело от ротационных колес и создавалось такое
впечатление, что серый неприглядный корпус полыхает электрическим пожаром.
Занявшийся день не остановил его. Напротив, только усилил,