ал в оцепенение. Но оно было нарушено. Страшно
загремели кованные двери института, выходящие на Герцена, и все стены
затряслись. Затем лопнул сплошной зеркальный слой в соседнем кабинете.
Зазвенело и высыпалось стекло в кабинете профессора и серый булыжник
прыгнул в окно, развалил стеклянный стол. Лягушки шарахнулись в террариях
и подняли вопль. Заметалась, завизжала Марья Степановна, бросилась к
профессору, хватая его за руки и крича: - Убегайте, Владимир Ипатьич,
убегайте. - Тот поднялся с винтящегося стула, выпрямился и, сложив палец
крючком, ответил, причем глаза его на миг приобрели прежний остренький
блеск, напоминавший прежнего вдохновенного Персикова.
- Никуда я не пойду, - проговорил он, - это просто глупость, они
мечутся, как сумасшедшие... Ну а если вся Москва сошла с ума, то куда же я
уйду. И, пожалуйста, перестаньте кричать. Причем здесь я. Панкрат! -
Позвал он и нажал кнопку.
Вероятно он хотел, чтоб Панкрат прекратил всю суету, которой он
вообще никогда не любил. Но Панкрат ничего уже не мог поделать. Грохот
кончился тем, что двери института растворились и издалека донеслись
хлопушечки выстрелов, а потом весь каменный институт заполнился бегом,
выкриками, боем стекол. Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и
начала его тащить куда-то, но он отбился от нее, вытянулся во весь рост и,
как был в белом халате, вышел в коридор.
- Ну? - спросил он. Двери распахнулись, и первое, что появилось в
дверях, это спина военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве.
Он отступал из двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял
из револьвера. Потом он бросился бежать мимо Персикова крикнув ему:
- Профессор, спасайтесь, я больше ничего не могу сделать.
Его словам ответил визг Марьи Степановны. Военный проскочил мимо
Персикова, стоящего как белое изваяние, и исчез во тьме извилистых
коридоров в противоположном конце. Люди вылетели из дверей завывая:
- Бей его! Убивай...
- Мирового злодея!
- Ты распустил гадов!
Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах и кто-то
выстрелил. Замелькали палки. Персиков немного отступил назад, прикрыл
дверь, ведущую в кабинет, где в ужасе, на полу на коленях стояла Марья
Степановна, распростер руки, как распятый, он не хотел пустить толпу и
закричал в раздражении:
- Это форменное сумасшествие... вы совершенно дикие звери. Что вам
нужно? - Завыл: - Вон отсюда! - и закончил фразу резким, всем знакомым
выкриком: - Панкрат, гони их вон.
Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат с разбитой головой,
истоптанный и рваный в клочья лежал недвижимо в вестибюле и новые и новые
толпы рвались мимо него, не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы.
Низкий человек, на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в
разорванной манишке, сбившейся на сторону, опередил других, дорвался до
Персикова и страшным ударом палки раскроил ему голову. Персиков качнулся,
стал падать на бок и последним его словом было:
- Панкрат... Панкрат...
Ни в чем не повинную Марью Степановну убили и растерзали в кабинете,
камеру, где потух луч, разнесли в клочья, в клочья разнесли террарии,
перебив и истоптав обезумевших лягушек, раздробили стеклянные столы,
раздробили рефлекторы, а через час институт пылал, возле него валялись
трупы, оцепленные
загремели кованные двери института, выходящие на Герцена, и все стены
затряслись. Затем лопнул сплошной зеркальный слой в соседнем кабинете.
Зазвенело и высыпалось стекло в кабинете профессора и серый булыжник
прыгнул в окно, развалил стеклянный стол. Лягушки шарахнулись в террариях
и подняли вопль. Заметалась, завизжала Марья Степановна, бросилась к
профессору, хватая его за руки и крича: - Убегайте, Владимир Ипатьич,
убегайте. - Тот поднялся с винтящегося стула, выпрямился и, сложив палец
крючком, ответил, причем глаза его на миг приобрели прежний остренький
блеск, напоминавший прежнего вдохновенного Персикова.
- Никуда я не пойду, - проговорил он, - это просто глупость, они
мечутся, как сумасшедшие... Ну а если вся Москва сошла с ума, то куда же я
уйду. И, пожалуйста, перестаньте кричать. Причем здесь я. Панкрат! -
Позвал он и нажал кнопку.
Вероятно он хотел, чтоб Панкрат прекратил всю суету, которой он
вообще никогда не любил. Но Панкрат ничего уже не мог поделать. Грохот
кончился тем, что двери института растворились и издалека донеслись
хлопушечки выстрелов, а потом весь каменный институт заполнился бегом,
выкриками, боем стекол. Марья Степановна вцепилась в рукав Персикова и
начала его тащить куда-то, но он отбился от нее, вытянулся во весь рост и,
как был в белом халате, вышел в коридор.
- Ну? - спросил он. Двери распахнулись, и первое, что появилось в
дверях, это спина военного с малиновым шевроном и звездой на левом рукаве.
Он отступал из двери, в которую напирала яростная толпа, спиной и стрелял
из револьвера. Потом он бросился бежать мимо Персикова крикнув ему:
- Профессор, спасайтесь, я больше ничего не могу сделать.
Его словам ответил визг Марьи Степановны. Военный проскочил мимо
Персикова, стоящего как белое изваяние, и исчез во тьме извилистых
коридоров в противоположном конце. Люди вылетели из дверей завывая:
- Бей его! Убивай...
- Мирового злодея!
- Ты распустил гадов!
Искаженные лица, разорванные платья запрыгали в коридорах и кто-то
выстрелил. Замелькали палки. Персиков немного отступил назад, прикрыл
дверь, ведущую в кабинет, где в ужасе, на полу на коленях стояла Марья
Степановна, распростер руки, как распятый, он не хотел пустить толпу и
закричал в раздражении:
- Это форменное сумасшествие... вы совершенно дикие звери. Что вам
нужно? - Завыл: - Вон отсюда! - и закончил фразу резким, всем знакомым
выкриком: - Панкрат, гони их вон.
Но Панкрат никого уже не мог выгнать. Панкрат с разбитой головой,
истоптанный и рваный в клочья лежал недвижимо в вестибюле и новые и новые
толпы рвались мимо него, не обращая внимания на стрельбу милиции с улицы.
Низкий человек, на обезьяньих кривых ногах, в разорванном пиджаке, в
разорванной манишке, сбившейся на сторону, опередил других, дорвался до
Персикова и страшным ударом палки раскроил ему голову. Персиков качнулся,
стал падать на бок и последним его словом было:
- Панкрат... Панкрат...
Ни в чем не повинную Марью Степановну убили и растерзали в кабинете,
камеру, где потух луч, разнесли в клочья, в клочья разнесли террарии,
перебив и истоптав обезумевших лягушек, раздробили стеклянные столы,
раздробили рефлекторы, а через час институт пылал, возле него валялись
трупы, оцепленные