панику и сообщили, что в Смоленскую губернию часть за частью
уже едут отряды Красной Армии, вооруженные газами. Но плакаты не могли
остановить воющей ночи. В квартирах роняли и били посуду и цветочные
вазоны, бегали, задевали за углы, разматывали и сматывали какие-то узлы и
чемоданы, в тщетной надежде пробраться на Каланчевскую площадь, на
Ярославский или Николаевский вокзал. Увы, все вокзалы, ведущие на север и
на восток были оцеплены густейшим слоем пехоты, и громадные грузовики
колыша и бренча цепями, до верху нагруженные ящиками, поверх которых
сидели армейцы в остроконечных шлемах, ощетинившиеся во все стороны
штыками, увозили запасы золотых монет из подвалов народного комиссариата
финансов и громадные ящики с надписью:
"Осторожно. Третьяковская галерея".
Машины рявкали и бегали по всей Москве.
Очень далеко на небе дрожал отсвет пожара и слышались, колыша густую
черноту августа, беспрерывные удары пушек.
Под утро, по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного
огня, вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и
витрины, выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочащая копытами по
торцам, змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых
спинах и кончики пик кололи небо. Толпа, мечущаяся и воюющая, как будто
ожила сразу, увидав ломящихся вперед, рассекающая расплеснутое варево
безумия, шеренги. В толпе над тротуаром начало призывно, с надеждою, выть.
- Да здравствует конная армия! - кричали исступленные женские голоса.
- Да здравствует! - отзывались мужчины.
- Задавят!! давят!.. - выли где-то.
- Помогите! - кричали с тротуара.
Коробки папирос, серебряные деньги, часы полетели в шеренги с
тротуара, какие-то женщины выскакивали на мостовую и, рискуя костями,
плелись с боков конского строя, цеплялись за стремена и целуя их. В
беспрерывном стрекоте копыт изредка взмывали голоса взводных:
- Короче повод.
Где-то пели весело и разухабисто. Из коней смотрели в зыбком
рекламном свете лица в заломленных малиновых шапках. То и дело, прерывая
шеренги конных с открытыми лицами, шли на конях же странные фигуры, в
странных чадрах, с отводными за спину трубками и баллонами на ремнях за
спиной. За ними ползли громадные цистерны, автомобили, с длиннейшими
рукавами и шлангами, точно на пожарных повозках и тяжелые, раздавливающие
торцы, наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами танки на
гусеничных лапах. Прерывались шеренги конных и шли автомобили, зашитые
наглухо с серую броню, с теми же трубками, торчащими наружу, и белыми
нарисованными черепами на боках с надписью "Газ. Доброхим".
- Выручайте, братцы, - завывали с тротуаров, - бейте гадов...
Спасайте Москву!
- Мать... мать... - перекатывалось по рядам. Папиросы пачками прыгали
в освещенном ночном воздухе и белые зубы скалились на ошалевших людей с
коней. По рядам разливалось глухое и щиплющее сердце пение:
...Ни туз, ни дама, ни валет,
Побьем мы гадов без сомненья,
Четыре с боку - ваших нет...
Гудящие раскаты "ура" выплывали над всей этой кашей, потому, что
пронесся слух, что впереди шеренг на лошади, в таком же малиновом башлыке,
как и все всадники, едет ставший легендарным десять лет назад, постаревший
и по
уже едут отряды Красной Армии, вооруженные газами. Но плакаты не могли
остановить воющей ночи. В квартирах роняли и били посуду и цветочные
вазоны, бегали, задевали за углы, разматывали и сматывали какие-то узлы и
чемоданы, в тщетной надежде пробраться на Каланчевскую площадь, на
Ярославский или Николаевский вокзал. Увы, все вокзалы, ведущие на север и
на восток были оцеплены густейшим слоем пехоты, и громадные грузовики
колыша и бренча цепями, до верху нагруженные ящиками, поверх которых
сидели армейцы в остроконечных шлемах, ощетинившиеся во все стороны
штыками, увозили запасы золотых монет из подвалов народного комиссариата
финансов и громадные ящики с надписью:
"Осторожно. Третьяковская галерея".
Машины рявкали и бегали по всей Москве.
Очень далеко на небе дрожал отсвет пожара и слышались, колыша густую
черноту августа, беспрерывные удары пушек.
Под утро, по совершенно бессонной Москве, не потушившей ни одного
огня, вверх по Тверской, сметая все встречное, что жалось в подъезды и
витрины, выдавливая стекла, прошла многотысячная, стрекочащая копытами по
торцам, змея конной армии. Малиновые башлыки мотались концами на серых
спинах и кончики пик кололи небо. Толпа, мечущаяся и воюющая, как будто
ожила сразу, увидав ломящихся вперед, рассекающая расплеснутое варево
безумия, шеренги. В толпе над тротуаром начало призывно, с надеждою, выть.
- Да здравствует конная армия! - кричали исступленные женские голоса.
- Да здравствует! - отзывались мужчины.
- Задавят!! давят!.. - выли где-то.
- Помогите! - кричали с тротуара.
Коробки папирос, серебряные деньги, часы полетели в шеренги с
тротуара, какие-то женщины выскакивали на мостовую и, рискуя костями,
плелись с боков конского строя, цеплялись за стремена и целуя их. В
беспрерывном стрекоте копыт изредка взмывали голоса взводных:
- Короче повод.
Где-то пели весело и разухабисто. Из коней смотрели в зыбком
рекламном свете лица в заломленных малиновых шапках. То и дело, прерывая
шеренги конных с открытыми лицами, шли на конях же странные фигуры, в
странных чадрах, с отводными за спину трубками и баллонами на ремнях за
спиной. За ними ползли громадные цистерны, автомобили, с длиннейшими
рукавами и шлангами, точно на пожарных повозках и тяжелые, раздавливающие
торцы, наглухо закрытые и светящиеся узенькими бойницами танки на
гусеничных лапах. Прерывались шеренги конных и шли автомобили, зашитые
наглухо с серую броню, с теми же трубками, торчащими наружу, и белыми
нарисованными черепами на боках с надписью "Газ. Доброхим".
- Выручайте, братцы, - завывали с тротуаров, - бейте гадов...
Спасайте Москву!
- Мать... мать... - перекатывалось по рядам. Папиросы пачками прыгали
в освещенном ночном воздухе и белые зубы скалились на ошалевших людей с
коней. По рядам разливалось глухое и щиплющее сердце пение:
...Ни туз, ни дама, ни валет,
Побьем мы гадов без сомненья,
Четыре с боку - ваших нет...
Гудящие раскаты "ура" выплывали над всей этой кашей, потому, что
пронесся слух, что впереди шеренг на лошади, в таком же малиновом башлыке,
как и все всадники, едет ставший легендарным десять лет назад, постаревший
и по