шиеся красные лепестки на титульном листе и еще
глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню.
Рассказ иванова гостя становился все путаннее, все более
наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой
дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то
еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на
борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!
- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -
бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный
лист, и иван догадался из дальнейших путанных фраз, что какой-
то другой редактор напечатал большой отрывок из романа того,
кто называл себя мастером.
По словам его, прошло не более двух дней, как в другой га-
зете появилась статья критика аримана, которая называлась "Враг
под крылом редактора", в которой говорилось, что иванов гость,
пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку
протащить в печать апологию иисуса христа.
- А, помню, помню!- Вскричал иван.- Но я забыл, как ваша
фамилия!
- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, - ответил
гость.- Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью
мстислава лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее
предполагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому бо-
гомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!)
Ее в печать.
Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью
газету. Здесь было две статьи: одна- латунского, а другая- под-
писанная буквами "Н.Э.". Уверяю вас, что произведения аримана и
лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным ла-
тунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья латун-
ского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей
о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) пред-
стала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газета-
ми. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Спер-
ва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча
рукою по столу, сказала, что она отравит латунского.
Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.
- Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан,
больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на
коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы
больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со
мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жи-
зни... У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте се-
бе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой
странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен.
И- представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в
душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт
знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.
Так вот в то самое время открылась калиточка нашего садика,
денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома.
И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу
к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро
83
свел со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом.
Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор
иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальш
глаза моей подруги. Да, эти глаза я помню.
Рассказ иванова гостя становился все путаннее, все более
наполнялся какими-то недомолвками. Он говорил что-то про косой
дождь и отчаяние в подвальном приюте, о том, что ходил куда-то
еще. Шепотом вскрикивал, что он ее, которая толкала его на
борьбу, ничуть не винит, о нет, не винит!
- Помню, помню этот проклятый вкладной лист в газету, -
бормотал гость, рисуя двумя пальцами рук в воздухе газетный
лист, и иван догадался из дальнейших путанных фраз, что какой-
то другой редактор напечатал большой отрывок из романа того,
кто называл себя мастером.
По словам его, прошло не более двух дней, как в другой га-
зете появилась статья критика аримана, которая называлась "Враг
под крылом редактора", в которой говорилось, что иванов гость,
пользуясь беспечностью и невежеством редактора, сделал попытку
протащить в печать апологию иисуса христа.
- А, помню, помню!- Вскричал иван.- Но я забыл, как ваша
фамилия!
- Оставим, повторяю, мою фамилию, ее нет больше, - ответил
гость.- Дело не в ней. Через день в другой газете за подписью
мстислава лавровича обнаружилась другая статья, где автор ее
предполагал ударить, и крепко ударить, по пилатчине и тому бо-
гомазу, который вздумал протащить (опять это проклятое слово!)
Ее в печать.
Остолбенев от этого слова "Пилатчина", я развернул третью
газету. Здесь было две статьи: одна- латунского, а другая- под-
писанная буквами "Н.Э.". Уверяю вас, что произведения аримана и
лавровича могли считаться шуткою по сравнению с написанным ла-
тунским. Достаточно вам сказать, что называлась статья латун-
ского "Воинствующий старообрядец". Я так увлекся чтением статей
о себе, что не заметил, как она (дверь я забыл закрыть) пред-
стала предо мною с мокрым зонтиком в руках и мокрыми же газета-
ми. Глаза ее источали огонь, руки дрожали и были холодны. Спер-
ва она бросилась меня целовать, затем, хриплым голосом и стуча
рукою по столу, сказала, что она отравит латунского.
Иван как-то сконфуженно покряхтел, но ничего не сказал.
- Настали совершенно безрадостные дни. Роман был написан,
больше делать было нечего, и мы оба жили тем, что сидели на
коврике на полу у печки и смотрели на огонь. Впрочем, теперь мы
больше расставались, чем раньше. Она стала уходить гулять. А со
мной случилась оригинальность, как нередко бывало в моей жи-
зни... У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте се-
бе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой
странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен.
И- представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в
душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт
знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится.
Так вот в то самое время открылась калиточка нашего садика,
денек еще, помню, был такой приятный, осенний. Ее не было дома.
И в калиточку вошел человек. Он прошел в дом по какому-то делу
к моему застройщику, потом сошел в садик и как-то очень быстро
83
свел со мной знакомство. Отрекомендовался он мне журналистом.
Понравился он мне до того, вообразите, что я его до сих пор
иногда вспоминаю и скучаю о нем. Дальш