- Зачем так много?- Удивилась она.
Я сказал что-то вроде того, что боюсь воров и прошу ее по-
беречь деньги до моего от"езда. Она взяла их, уложила в сумоч-
ку, стала целовать меня и говорить, что ей легче было бы уме-
реть, чем покидать меня в таком состоянии одного, но что ее
ждут, что она покоряется необходимости, что придет завтра. Она
84
умоляла меня не бояться ничего.
Это было в сумерки, в половине октября. И она ушла. Я лег
на диван и заснул, не зажигая лампы. Проснулся я от ощущения,
что спрут здесь. Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу. Кар-
манные часы показывали два часа ночи. Я лег заболевающим, а
проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма вы-
давит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в
чернилах. Я встал человеком, который уже не владеет собой. Я
вскрикнул, и у меня явилась мысль бежать к кому-то, хотя бы к
моему застройщику наверх. Я боролся с собой как безумный. У
меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Ког-
да они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало не-
много легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бу-
тылку белого вина, откупорил ее и стал пить прямо из горлышка.
От этого страх притупился несколько- настолько, по крайней ме-
ре, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл
дверцу, так что жар начал обжигать мне лицо и руки, и шептал:
- догадайся, что случилась беда. Приди, приди, приди!
Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь.
Тогда случилось последнее. Я вынул из ящика стола тяжелые спи-
ски романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно
трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно.
Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между по-
леньями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал
меня, душил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопроти-
вляясь, все же погибал. Знакомые слова мелькали передо мной,
желтизна неудержимо поднималась снизу вверх по страницам, но
слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда,
когда бумага чернела и я кочергой яростно добивал их.
В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое
прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился
отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на двор.
Спотыкаясь, я подбежал к ней и тихо спросил:
- кто там?
И голос, ее голос, ответил мне:
- это я.
Не помня как, я совладал с цепью и ключом. Лишь только она
шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щека-
ми и развившимися волосами, дрожащая. Я мог произнести только
слово:
- ты... Ты?- И голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она
освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую
комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки
на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась
снизу. Дым наполнил комнату сейчас же. Я ногами затоптал огонь,
а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.
Когда она утихла, я сказал:
- я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страш-
но.
Она поднялась и заговорила:
- боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя