у и несильно рванул ее. Крючок отскочил, и Иван ока-
зался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.
Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пах-
нуло влажным теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он
разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в чер-
ных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот в этой ванне сто-
яла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она бли-
зоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознав-
шись в адском освещении, сказала тихо и весело:
- кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор
Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же!- И махнула на
Ивана мочалкой.
Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно,
Иван николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскли-
кнув укоризненно: "Ах, развратница!.."- Тут же зачем-то очутил-
ся на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке
стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный
луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно,
скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая
икона, из-за кнота которой высовывались концы двух венчальных
свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая - бу-
мажная.
Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но
только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из
этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими пред-
метами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, кон-
фузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной,
невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый кирюшка и не
ему ли принадлежит противная шапка с ушами.
В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища бегле-
ца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому се-
бе:
- ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!
Следовало бы, спросить Ивана николаевича, почему он полага-
ет, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в дру-
гом месте. Да горе в том, что спросить-то было некому. Омер-
зительный переулок был совершенно пуст.
Через самое короткое время можно было увидеть Ивана никола-
евича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.
Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному
бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и
расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы
остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него,
до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не уда-
стся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить уда-
лось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван
николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж из-
ломанных зигзагов береговых фонарей.
Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где
осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что по-
хищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач. Точ-
но на том месте, где была груда платья, остались полосатые
кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек.
Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван обла-
чился в то, что было оставлено.
Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то,
что исчезло удостоверение "Массолита", с которым он никогда не
расставался, и, второе, удастся ли ему в таком виде беспрепят-
ственно пройти по Москве? Все-таки в кальсонах... Правда, кому
зался именно в ванной и подумал о том, что ему повезло.
Однако повезло не так уж, как бы нужно было! На Ивана пах-
нуло влажным теплом и, при свете углей, тлеющих в колонке, он
разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну, всю в чер-
ных страшных пятнах от сбитой эмали. Так вот в этой ванне сто-
яла голая гражданка, вся в мыле и с мочалкой в руках. Она бли-
зоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и, очевидно, обознав-
шись в адском освещении, сказала тихо и весело:
- кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?.. Федор
Иваныч сейчас вернется. Вон отсюда сейчас же!- И махнула на
Ивана мочалкой.
Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно,
Иван николаевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскли-
кнув укоризненно: "Ах, развратница!.."- Тут же зачем-то очутил-
ся на кухне. В ней никого не оказалось, и на плите в полумраке
стояло безмолвно около десятка потухших примусов. Один лунный
луч, просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно,
скупо освещал тот угол, где в пыли и паутине висела забытая
икона, из-за кнота которой высовывались концы двух венчальных
свечей. Под большой иконой висела пришпиленная маленькая - бу-
мажная.
Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном, но
только, прежде чем выбежать на черный ход, он присвоил одну из
этих свечей, а также и бумажную иконку. Вместе с этими пред-
метами он покинул неизвестную квартиру, что-то бормоча, кон-
фузясь при мысли о том, что он только что пережил в ванной,
невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый кирюшка и не
ему ли принадлежит противная шапка с ушами.
В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища бегле-
ца, но того нигде не было. Тогда Иван твердо сказал самому се-
бе:
- ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!
Следовало бы, спросить Ивана николаевича, почему он полага-
ет, что профессор именно на Москве-реке, а не где-нибудь в дру-
гом месте. Да горе в том, что спросить-то было некому. Омер-
зительный переулок был совершенно пуст.
Через самое короткое время можно было увидеть Ивана никола-
евича на гранитных ступенях амфитеатра Москвы-реки.
Сняв с себя одежду, Иван поручил ее какому-то приятному
бородачу, курящему самокрутку возле рваной белой толстовки и
расшнурованных стоптанных ботинок. Помахав руками, чтобы
остыть, Иван ласточкой кинулся в воду. Дух перехватило у него,
до того была холодна вода, и мелькнула даже мысль, что не уда-
стся, пожалуй, выскочить на поверхность. Однако выскочить уда-
лось, и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами, Иван
николаевич начал плавать в пахнущей нефтью черной воде меж из-
ломанных зигзагов береговых фонарей.
Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту, где
осталось под охраной бородача его платье, выяснилось, что по-
хищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач. Точ-
но на том месте, где была груда платья, остались полосатые
кальсоны, рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек.
Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком, Иван обла-
чился в то, что было оставлено.
Тут его стали беспокоить два соображения: первое, это то,
что исчезло удостоверение "Массолита", с которым он никогда не
расставался, и, второе, удастся ли ему в таком виде беспрепят-
ственно пройти по Москве? Все-таки в кальсонах... Правда, кому