гипподромом, хасмонейский дворец с бой-
ницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал ер-
шалаим- великий город, как будто не существовал на свете. Все
пожрала тьма, напугавшая все живое в ершалаиме и его окрест-
ностях. Страшную тучу принесло с моря к концу дня, четырнад-
цатого дня весеннего месяца нисана.
Она уже навалилась своим брюхом на лысый череп, где палачи
поспешно кололи казнимых, она навалилась на храм в ершалаиме,
сползла дымными потоками с холма его и залила нижний город. Она
вливалась в окошки и гнала с кривых улиц людей в дома. Она не
спешила отдавать свою влагу и отдавала только свет. Лишь только
дымное черное варево распарывал огонь, из кромешной тьмы взле-
тала вверх великая глыба храма со сверкающим чешуйчатым покры-
тием. Но он угасал во мгновение, и храм погружался в темную
бездну. Несколько раз он выскакивал из нее и опять проваливал-
ся, и каждый раз этот провал сопровождался грохотом катастрофы.
Другие трепетные мерцания вызывали из бездны противостоящий
храму на западном холме дворец ирода великого, и страшные без-
глазые золотые статуи взлетали к черному небу, простирая к нему
руки. Но опять прятался небесный огонь, и тяжелые удары грома
загоняли золотых идолов во тьму.
176
Ливень хлынул неожиданно, и тогда гроза перешла в ураган. В
том самом месте, где около полудня, близ мраморной скамьи в
саду, беседовали прокуратор и первосвященик, с ударом, похожим
на пушечный, как трость переломило кипарис. Вместе с водяною
пылью и градом на балкон под колонны несло сорванные розы, ли-
стья магнолий, маленькие сучья и песок. Ураган терзал сад.
В это время под колоннами находился только один человек, и
этот человек был прокуратор.
Теперь он не сидел в кресле, а лежал на ложе у низкого не-
большого стола, уставленного яствами и вином в кувшинах. Другое
ложе, пустое, стояло с другой стороны стола. У ног прокуратора
простиралась неубранная красная, как бы кровавая, лужа и валя-
лись осколки разбитого кувшина. Слуга, перед грозою накрывший
для прокуратора стол, почему-то растерялся под его взглядом,
взволновался от того, что чем-то не угодил, и прокуратор, рас-
сердившись, на него, разбил кувшин о мозаичный пол, проговорив:
почему в лицо не смотришь, когда подаешь? Разве ты что-
нибудь украл?
Черное лицо африканца посерело, в глазах его появился смер-
тельный ужас, он задрожал и едва не разбил и второй кувшин, но
гнев прокуратора почему-то улетел так же быстро, как и приле-
тел. Африканец кинулся было подбирать осколки и затирать лужу,
но прокуратор махнул ему рукою, и раб убежал. А лужа осталась.
Теперь африканец во время урагана притаился возле ниши, где
помещалась статуя белой нагой женщины со склоненной головой,
боясь показаться не вовремя на глаза и в то же время опасаясь и
пропустить момент, когда его может позвать прокуратор.
Лежащий на ложе в грозовом полумраке прокуратор сам наливал
себе вино в чашу, пил долгими глотками, по временам притраги-
вался к хлебу, крошил его, глотал маленькими кусочками, время
от времени высасывал устрицы, жевал лимон и пил опять.
Если бы не рев воды, если бы не удары грома, которые, каза-
лось, грозили расплющить крышу дворца, ес
ницами, базары, караван-сараи, переулки, пруды... Пропал ер-
шалаим- великий город, как будто не существовал на свете. Все
пожрала тьма, напугавшая все живое в ершалаиме и его окрест-
ностях. Страшную тучу принесло с моря к концу дня, четырнад-
цатого дня весеннего месяца нисана.
Она уже навалилась своим брюхом на лысый череп, где палачи
поспешно кололи казнимых, она навалилась на храм в ершалаиме,
сползла дымными потоками с холма его и залила нижний город. Она
вливалась в окошки и гнала с кривых улиц людей в дома. Она не
спешила отдавать свою влагу и отдавала только свет. Лишь только
дымное черное варево распарывал огонь, из кромешной тьмы взле-
тала вверх великая глыба храма со сверкающим чешуйчатым покры-
тием. Но он угасал во мгновение, и храм погружался в темную
бездну. Несколько раз он выскакивал из нее и опять проваливал-
ся, и каждый раз этот провал сопровождался грохотом катастрофы.
Другие трепетные мерцания вызывали из бездны противостоящий
храму на западном холме дворец ирода великого, и страшные без-
глазые золотые статуи взлетали к черному небу, простирая к нему
руки. Но опять прятался небесный огонь, и тяжелые удары грома
загоняли золотых идолов во тьму.
176
Ливень хлынул неожиданно, и тогда гроза перешла в ураган. В
том самом месте, где около полудня, близ мраморной скамьи в
саду, беседовали прокуратор и первосвященик, с ударом, похожим
на пушечный, как трость переломило кипарис. Вместе с водяною
пылью и градом на балкон под колонны несло сорванные розы, ли-
стья магнолий, маленькие сучья и песок. Ураган терзал сад.
В это время под колоннами находился только один человек, и
этот человек был прокуратор.
Теперь он не сидел в кресле, а лежал на ложе у низкого не-
большого стола, уставленного яствами и вином в кувшинах. Другое
ложе, пустое, стояло с другой стороны стола. У ног прокуратора
простиралась неубранная красная, как бы кровавая, лужа и валя-
лись осколки разбитого кувшина. Слуга, перед грозою накрывший
для прокуратора стол, почему-то растерялся под его взглядом,
взволновался от того, что чем-то не угодил, и прокуратор, рас-
сердившись, на него, разбил кувшин о мозаичный пол, проговорив:
почему в лицо не смотришь, когда подаешь? Разве ты что-
нибудь украл?
Черное лицо африканца посерело, в глазах его появился смер-
тельный ужас, он задрожал и едва не разбил и второй кувшин, но
гнев прокуратора почему-то улетел так же быстро, как и приле-
тел. Африканец кинулся было подбирать осколки и затирать лужу,
но прокуратор махнул ему рукою, и раб убежал. А лужа осталась.
Теперь африканец во время урагана притаился возле ниши, где
помещалась статуя белой нагой женщины со склоненной головой,
боясь показаться не вовремя на глаза и в то же время опасаясь и
пропустить момент, когда его может позвать прокуратор.
Лежащий на ложе в грозовом полумраке прокуратор сам наливал
себе вино в чашу, пил долгими глотками, по временам притраги-
вался к хлебу, крошил его, глотал маленькими кусочками, время
от времени высасывал устрицы, жевал лимон и пил опять.
Если бы не рев воды, если бы не удары грома, которые, каза-
лось, грозили расплющить крышу дворца, ес