балконе в сухих
сандалиях, в сухом багряном военном плаще и с приглаженными
волосами.
В это время солнце вернулось в ершалаим и, прежде чем уйти
и утонуть в средиземном море, посылало прощальные лучи ненави-
димому прокуратором городу и золотило ступени балкона. Фонтан
совсем ожил и распелся во всю мочь, голуби выбрались на песок,
гулькали, перепрыгивали через сломанные сучья, клевали что-то в
мокром песке. Красная лужа была затерта, убраны черепки, на
столе дымилось мясо.
- Я слушаю приказания прокуратора, - сказал пришедший, под-
ходя к столу.
- Но ничего не услышите, пока не сядете к столу и не вы-
пьете вина, - любезно ответил пилат и указал на другое ложе.
Пришедший прилег, слуга налил в его чашу густое красное
вино. Другой слуга, осторожно наклонясь над плечом пилата, на-
полнил чашу прокуратора. После этого тот жестом удалил обоих
слуг. Пока пришедший пил и ел, пилат, прихлебывая вино, погля-
дывал прищуренными глазами на своего гостя. Явившийся к пилату
человек был средних лет, с очень приятным круглым и опрятным
лицом, с мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределен-
ного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность при-
шельца было бы трудно установить. Основное, что определяло его
лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое наруша-
ли, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера пришедшего
глядеть на собеседника. Обычно маленькие глаза свои пришелец
держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припух-
шими, веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное
лукавство. Надо полагать, что гость прокуратора был склонен к
юмору. Но по временам, совершенно изгоняя поблескивающий этот
юмор из щелочек, теперешний гость широко открывал веки и взгля-
дывал на своего собеседника внезапно и в упор, как будто с це-
лью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на носу у
собеседника. Это продолжалось одно мгновение, после чего веки
опять опускались, суживались щелочки, и в них начинало светить-
ся добродушие и веселый ум.
Пришедший не отказался и от второй чаши вина, с видимым
наслаждением проглотил несколько устриц, отведал вареных ово-
178
щей, с"Ел кусок мяса.
Насытившись, он похвалил вино:
- превосходная лоза, прокуратор, но это- не "фалерно"?
- "Цекуба", Тридцатилетнее, - любезно отозвался прокуратор.
Гость приложил руку к сердцу, отказался что-либо еще есть,
об"явил, что сыт. Тогда пилат наполнил свою чашу, гость посту-
пил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в
блюдо с мясом и прокуратор произнес негромко, поднимая чашу:
- за нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и
лучший из людей!
После этого допили вино, и африканцы убрали со стола яства,
оставив на нем фрукты и кувшины. Опять-таки жестом пилат удалил
слуг и остался со своим гостем один под колоннадой.
- Итак, - заговорил негромко пилат, - что можете вы сказать
мне о настроении в этом городе?
Он невольно обратил свой взор туда, где за террасами сада,
внизу, догорали и колоннады, и плоские кровли, позлащаемые по-
следними лучам
сандалиях, в сухом багряном военном плаще и с приглаженными
волосами.
В это время солнце вернулось в ершалаим и, прежде чем уйти
и утонуть в средиземном море, посылало прощальные лучи ненави-
димому прокуратором городу и золотило ступени балкона. Фонтан
совсем ожил и распелся во всю мочь, голуби выбрались на песок,
гулькали, перепрыгивали через сломанные сучья, клевали что-то в
мокром песке. Красная лужа была затерта, убраны черепки, на
столе дымилось мясо.
- Я слушаю приказания прокуратора, - сказал пришедший, под-
ходя к столу.
- Но ничего не услышите, пока не сядете к столу и не вы-
пьете вина, - любезно ответил пилат и указал на другое ложе.
Пришедший прилег, слуга налил в его чашу густое красное
вино. Другой слуга, осторожно наклонясь над плечом пилата, на-
полнил чашу прокуратора. После этого тот жестом удалил обоих
слуг. Пока пришедший пил и ел, пилат, прихлебывая вино, погля-
дывал прищуренными глазами на своего гостя. Явившийся к пилату
человек был средних лет, с очень приятным круглым и опрятным
лицом, с мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределен-
ного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность при-
шельца было бы трудно установить. Основное, что определяло его
лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое наруша-
ли, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера пришедшего
глядеть на собеседника. Обычно маленькие глаза свои пришелец
держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припух-
шими, веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное
лукавство. Надо полагать, что гость прокуратора был склонен к
юмору. Но по временам, совершенно изгоняя поблескивающий этот
юмор из щелочек, теперешний гость широко открывал веки и взгля-
дывал на своего собеседника внезапно и в упор, как будто с це-
лью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на носу у
собеседника. Это продолжалось одно мгновение, после чего веки
опять опускались, суживались щелочки, и в них начинало светить-
ся добродушие и веселый ум.
Пришедший не отказался и от второй чаши вина, с видимым
наслаждением проглотил несколько устриц, отведал вареных ово-
178
щей, с"Ел кусок мяса.
Насытившись, он похвалил вино:
- превосходная лоза, прокуратор, но это- не "фалерно"?
- "Цекуба", Тридцатилетнее, - любезно отозвался прокуратор.
Гость приложил руку к сердцу, отказался что-либо еще есть,
об"явил, что сыт. Тогда пилат наполнил свою чашу, гость посту-
пил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в
блюдо с мясом и прокуратор произнес негромко, поднимая чашу:
- за нас, за тебя, кесарь, отец римлян, самый дорогой и
лучший из людей!
После этого допили вино, и африканцы убрали со стола яства,
оставив на нем фрукты и кувшины. Опять-таки жестом пилат удалил
слуг и остался со своим гостем один под колоннадой.
- Итак, - заговорил негромко пилат, - что можете вы сказать
мне о настроении в этом городе?
Он невольно обратил свой взор туда, где за террасами сада,
внизу, догорали и колоннады, и плоские кровли, позлащаемые по-
следними лучам