тал смягчаться, - продолжал
иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет
со мной путешествовать...
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и про-
молвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
- о, город ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик
податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным пов-
торить улыбку пилата.
- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, -
об"яснил иешуа странные действия левия матвея и добавил:- и с
тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, за-
тем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными стату-
ями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-
то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с
балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова:
"Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь
дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребо-
вать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку банга, по-
жаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнитель-
но мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое
время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем без-
жалостном ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с
обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные во-
просы ему придется задавать.
- Левий матвей?- Хриплым голосом спросил больной и закрыл
глаза.
- Да, левий матвей, - донесся до него высокий, мучающий его
голос.
- А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол пилату в висок, был не-
выразимо мучителен, и этот голос говорил:
- я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и
создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
- Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая
про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое
истина?
И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о
чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И
опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
И вновь он услышал голос:
- истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и
болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не
только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть
на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня
огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь
только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-
видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои
сейчас кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал ни сло-
ва.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что
солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч про-
брался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям иешуа,
что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на
желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же по-
давил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь
ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь,
старался не проронить ни одного слова.
- Ну вот, все и кончилось, - гов
иешуа, - наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет
со мной путешествовать...
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и про-
молвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
- о, город ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик
податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным пов-
торить улыбку пилата.
- А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, -
об"яснил иешуа странные действия левия матвея и добавил:- и с
тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, за-
тем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными стату-
ями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-
то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с
балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова:
"Повесить его". Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь
дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребо-
вать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку банга, по-
жаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнитель-
но мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое
время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем без-
жалостном ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с
обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные во-
просы ему придется задавать.
- Левий матвей?- Хриплым голосом спросил больной и закрыл
глаза.
- Да, левий матвей, - донесся до него высокий, мучающий его
голос.
- А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол пилату в висок, был не-
выразимо мучителен, и этот голос говорил:
- я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и
создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
- Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая
про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое
истина?
И тут прокуратор подумал: "О, боги мои! Я спрашиваю его о
чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше..." И
опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. "Яду мне, яду!"
И вновь он услышал голос:
- истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и
болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не
только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть
на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня
огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь
только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-
видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои
сейчас кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал ни сло-
ва.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что
солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч про-
брался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям иешуа,
что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на
желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же по-
давил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь
ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь,
старался не проронить ни одного слова.
- Ну вот, все и кончилось, - гов