ло напряглось под одеялом, как бы замерло, потом ослабело. И последняя
нитка пропала у меня под пальцами.
- Умерла, - сказал я на ухо врачу.
Белая фигура с седыми волосами повалилась на ровное одеяло, припала и
затряслась.
- Тише, тише, - сказал я на ухо этой женщине в белом, а врач страдальчески
покосился на дверь.
- Он меня замучил, - очень тихо сказал врач.
Мы с ним сделали так: плачущую мать оставили в спальне, никому ничего не
сказали, увели конторщика в дальнюю комнату.
Там я ему сказал:
- Если вы не дадите себе впрыснуть лекарство, мы ничего не можем делать.
Вы нас мучаете, работать мешаете!
Тогда он согласился; тихо плача, снял пиджак, мы откатили рукав его
праздничной жениховской сорочки и впрыснули ему морфий. Врач ушел к
умершей, якобы ей помогать, а я задержался возле конторщика. Морфий помог
быстрее, чем я ожидал. Конторщик через четверть часа, все тише и бессвязнее
жалуясь и плача, стал дремать, потом заплаканное лицо уложил на руки и
заснул. Возни, плача, шуршания и заглушенных воплей он не слышал.
- Послушайте, коллега, ехать опасно. Вы можете заблудиться, - говорил мне
врач шепотом в передней. - Останьтесь, переночуйте...
- Нет, не могу. Во что бы то ни стало уеду. Мне обещали, что меня сейчас
же обратно доставят.
- Да они-то доставят, только смотрите...
- У меня трое тифозных таких, что бросить нельзя. Я их ночью должен видеть.
- Ну, смотрите...
Он разбавил спирт водой, дал мне выпить, и я тут же в передней съел кусок
ветчины. В животе потеплело, и тоска на сердце немного съежилась. Я в
последний раз пришел в спальню, поглядел на мертвую, зашел к конторщику,
оставил ампулу морфия врачу и, закутанный, ушел на крыльцо.
Там свистело, лошади понурились, их секло снегом. Факел метался.
- Дорогу-то вы знаете? - спросил я, кутая рот.
- Дорогу-то знаем, - очень печально ответил возница (шлема на нем уже не
было), - а остаться бы вам переночевать...
Даже по ушам его шапки было видно, что он до смерти не хочет ехать.
- Надо остаться, - прибавил и второй, державший разъяренный факел, - в
поле нехорошо-с.
- Двенадцать верст... - угрюмо забурчал я, - доедем. У меня тяжело
больные... - И полез в санки.
Каюсь, я не добавил, что одна мысль остаться во флигеле, где беда, где я
бессилен и бесполезен, казалась мне невыносимой.
Возница безнадежно плюхнулся на облучок, выровнялся, качнулся, и мы
проскочили в ворота. Факел исчез, как провалился, или же потух. Однако
через минуту меня заинтересовало другое. С трудом обернувшись, я увидел,
что не только факела нет, но Шалометьево пропало со всеми строениями, как
во сне. Меня это неприятно кольнуло.
- Однако это здорово... - не то подумал, не то забормотал я. Нос на минуту
высунул и опять спрятал, до того нехорошо было. Весь мир свился в клубок, и
его трепало во все стороны.
Проскочила мысль - а не вернуться ли? Но я ее отогнал, завалился поглубже
в сено на дно саней, как в лодку, съежился, глаза закрыл. Тотчас выплыл
зеленый лоскут на лампе и белое лицо. Голову вдруг осветило: Это перелом
оснований черепа. Да, да, да... Ага-га... именно так! Загорелась
уверенность, что это правильный диагноз. Осенило. Ну, а к чему? Теперь не к
чему, да и раньше не к чему было. Что с ним сделаешь! Как ужасная судьба!
Как нелепо и и страшно жить на свете! Что теперь будет в доме агронома?
Даже подумать тошно и тоскливо! Потом себя стало жаль: жизнь моя какая
трудная. Люди сейчас спят, печки натоплены, а я оп
нитка пропала у меня под пальцами.
- Умерла, - сказал я на ухо врачу.
Белая фигура с седыми волосами повалилась на ровное одеяло, припала и
затряслась.
- Тише, тише, - сказал я на ухо этой женщине в белом, а врач страдальчески
покосился на дверь.
- Он меня замучил, - очень тихо сказал врач.
Мы с ним сделали так: плачущую мать оставили в спальне, никому ничего не
сказали, увели конторщика в дальнюю комнату.
Там я ему сказал:
- Если вы не дадите себе впрыснуть лекарство, мы ничего не можем делать.
Вы нас мучаете, работать мешаете!
Тогда он согласился; тихо плача, снял пиджак, мы откатили рукав его
праздничной жениховской сорочки и впрыснули ему морфий. Врач ушел к
умершей, якобы ей помогать, а я задержался возле конторщика. Морфий помог
быстрее, чем я ожидал. Конторщик через четверть часа, все тише и бессвязнее
жалуясь и плача, стал дремать, потом заплаканное лицо уложил на руки и
заснул. Возни, плача, шуршания и заглушенных воплей он не слышал.
- Послушайте, коллега, ехать опасно. Вы можете заблудиться, - говорил мне
врач шепотом в передней. - Останьтесь, переночуйте...
- Нет, не могу. Во что бы то ни стало уеду. Мне обещали, что меня сейчас
же обратно доставят.
- Да они-то доставят, только смотрите...
- У меня трое тифозных таких, что бросить нельзя. Я их ночью должен видеть.
- Ну, смотрите...
Он разбавил спирт водой, дал мне выпить, и я тут же в передней съел кусок
ветчины. В животе потеплело, и тоска на сердце немного съежилась. Я в
последний раз пришел в спальню, поглядел на мертвую, зашел к конторщику,
оставил ампулу морфия врачу и, закутанный, ушел на крыльцо.
Там свистело, лошади понурились, их секло снегом. Факел метался.
- Дорогу-то вы знаете? - спросил я, кутая рот.
- Дорогу-то знаем, - очень печально ответил возница (шлема на нем уже не
было), - а остаться бы вам переночевать...
Даже по ушам его шапки было видно, что он до смерти не хочет ехать.
- Надо остаться, - прибавил и второй, державший разъяренный факел, - в
поле нехорошо-с.
- Двенадцать верст... - угрюмо забурчал я, - доедем. У меня тяжело
больные... - И полез в санки.
Каюсь, я не добавил, что одна мысль остаться во флигеле, где беда, где я
бессилен и бесполезен, казалась мне невыносимой.
Возница безнадежно плюхнулся на облучок, выровнялся, качнулся, и мы
проскочили в ворота. Факел исчез, как провалился, или же потух. Однако
через минуту меня заинтересовало другое. С трудом обернувшись, я увидел,
что не только факела нет, но Шалометьево пропало со всеми строениями, как
во сне. Меня это неприятно кольнуло.
- Однако это здорово... - не то подумал, не то забормотал я. Нос на минуту
высунул и опять спрятал, до того нехорошо было. Весь мир свился в клубок, и
его трепало во все стороны.
Проскочила мысль - а не вернуться ли? Но я ее отогнал, завалился поглубже
в сено на дно саней, как в лодку, съежился, глаза закрыл. Тотчас выплыл
зеленый лоскут на лампе и белое лицо. Голову вдруг осветило: Это перелом
оснований черепа. Да, да, да... Ага-га... именно так! Загорелась
уверенность, что это правильный диагноз. Осенило. Ну, а к чему? Теперь не к
чему, да и раньше не к чему было. Что с ним сделаешь! Как ужасная судьба!
Как нелепо и и страшно жить на свете! Что теперь будет в доме агронома?
Даже подумать тошно и тоскливо! Потом себя стало жаль: жизнь моя какая
трудная. Люди сейчас спят, печки натоплены, а я оп