ять и вымыться не мог.
Несет меня вьюга, как листок. Ну вот, я домой приеду, а меня, чего доброго,
опять повезут куда-нибудь. Вот воспаление легких схвачу и сам помру
здесь... Так, разжалобив самого себя, я и провалился в тьму, но сколько
времени в ней пробыл, не знаю. Ни в какие бани я не попал, а стало мне
холодно. И все холоднее и холоднее.
Когда я открыл глаза, увидел черную спину, а потом уже сообразил, что мы не
едем, а стоим.
- Приехали? - спросил я, мутно тараща глаза.
Черный возница тоскливо шевельнулся, вдруг слез, мне показалось, что его
вертит во все стороны... и заговорил без всякой почтительности:
- Приехали... Людей-то нужно было послушать... Ведь что же это такое! И
себя погубим и лошадей...
- Неужели дорогу потеряли? - У меня похолодела спина.
- Какая тут дорога, - отозвался возница расстроенным голосом, - нам теперь
весь белый свет дорога. Пропали ни за грош... Четыре часа едем, а куда...
Ведь это что делается...
Четыре часа. Я стал копошиться, нащупал часы, вынул спички. Зачем? Это
было ни к чему, ни одна спичка не дала вспышки. Чиркнешь, сверкнет, - и
мгновенно огонь слизнет.
- Говорю, часа четыре, - похоронно молвил пожарный. - Что теперь делать?
- Где же мы теперь?
Вопрос был настолько глуп, что возница не счел нужным на него ответить. Он
поворачивался в разные стороны, но мне временами казалось, что он стоит
неподвижно, а меня в санях вертит. Я выкарабкался и сразу узнал, что снегу
мне до колена у полоза. Задняя лошадь завязла по брюхо в сугробе.
Грива ее свисала, как у простоволосой женщины.
- Сами стали?
- Сами. Замучились животные...
Я вдруг вспомнил кой-какие рассказы и почему-то почувствовал злобу на
Льва Толстого.
Ему хорошо было в Ясной Поляне, - думал я, - его небось не возили к
умирающим...
Пожарного и меня стало жаль. Потом я опять пережил вспышку дикого страха.
Но задавил его в груди.
- Это - малодушие... - пробормотал я сквозь зубы.
И бурная энергия возникла во мне.
- Вот что, дядя, - заговорил я, чувствуя, что у меня стынут зубы, -
унынию тут предаваться нельзя, а то мы действительно пропадем, к чертям.
Они немножко постояли, отдохнули, надо дальше двигаться. Вы идите, берите
переднюю лошадь под уздцы, а я буду править. Надо вылезать, а то нас
заметет.
Уши шапки выглядели отчаянно, но все же возница полез вперед. Ковыляя и
проваливаясь, он добрался до первой лошади. Наш выезд показался мне
бесконечно длинным. Фигуру возницы размыло в глазах, в глаза мне мело сухим
вьюжным снегом.
- Но-о, - застонал возница.
- Но! Но! - закричал я, захлопал вожжами.
Лошади тронулись помаленьку, пошли месить. Сани качало, как на волне.
Возница то вырастал, то уменьшался, выбирался вперед.
Четверть часа приблизительно мы двигались так, пока наконец я не
почувствовал, что сани заскрипели как будто ровней. Радость хлынула в меня,
когда я увидел, как замелькали задние копыта лошади.
- Мелко, дорога! - закричал я.
- Го... го... - отозвался возница. Он приковылял ко мне и сразу вырос.
- Кажись, дорога, - радостно, даже с трелью в голосе отозвался пожарный. -
Лишь бы опять не сбиться... Авось...
Мы поменялись местами. Лошади пошли бодрее. Вьюга точно сжималась, стала
ослабевать, как мне показалось. Но вверху и по сторонам ничего не было,
кроме мути. Я уж не надеялся приехать именно в больницу. Мне хотелось
приехать куда-нибудь. Ведь ведет же дорога к жилью.
Лошади вдруг дернули и заработали ногами оживленнее.
Несет меня вьюга, как листок. Ну вот, я домой приеду, а меня, чего доброго,
опять повезут куда-нибудь. Вот воспаление легких схвачу и сам помру
здесь... Так, разжалобив самого себя, я и провалился в тьму, но сколько
времени в ней пробыл, не знаю. Ни в какие бани я не попал, а стало мне
холодно. И все холоднее и холоднее.
Когда я открыл глаза, увидел черную спину, а потом уже сообразил, что мы не
едем, а стоим.
- Приехали? - спросил я, мутно тараща глаза.
Черный возница тоскливо шевельнулся, вдруг слез, мне показалось, что его
вертит во все стороны... и заговорил без всякой почтительности:
- Приехали... Людей-то нужно было послушать... Ведь что же это такое! И
себя погубим и лошадей...
- Неужели дорогу потеряли? - У меня похолодела спина.
- Какая тут дорога, - отозвался возница расстроенным голосом, - нам теперь
весь белый свет дорога. Пропали ни за грош... Четыре часа едем, а куда...
Ведь это что делается...
Четыре часа. Я стал копошиться, нащупал часы, вынул спички. Зачем? Это
было ни к чему, ни одна спичка не дала вспышки. Чиркнешь, сверкнет, - и
мгновенно огонь слизнет.
- Говорю, часа четыре, - похоронно молвил пожарный. - Что теперь делать?
- Где же мы теперь?
Вопрос был настолько глуп, что возница не счел нужным на него ответить. Он
поворачивался в разные стороны, но мне временами казалось, что он стоит
неподвижно, а меня в санях вертит. Я выкарабкался и сразу узнал, что снегу
мне до колена у полоза. Задняя лошадь завязла по брюхо в сугробе.
Грива ее свисала, как у простоволосой женщины.
- Сами стали?
- Сами. Замучились животные...
Я вдруг вспомнил кой-какие рассказы и почему-то почувствовал злобу на
Льва Толстого.
Ему хорошо было в Ясной Поляне, - думал я, - его небось не возили к
умирающим...
Пожарного и меня стало жаль. Потом я опять пережил вспышку дикого страха.
Но задавил его в груди.
- Это - малодушие... - пробормотал я сквозь зубы.
И бурная энергия возникла во мне.
- Вот что, дядя, - заговорил я, чувствуя, что у меня стынут зубы, -
унынию тут предаваться нельзя, а то мы действительно пропадем, к чертям.
Они немножко постояли, отдохнули, надо дальше двигаться. Вы идите, берите
переднюю лошадь под уздцы, а я буду править. Надо вылезать, а то нас
заметет.
Уши шапки выглядели отчаянно, но все же возница полез вперед. Ковыляя и
проваливаясь, он добрался до первой лошади. Наш выезд показался мне
бесконечно длинным. Фигуру возницы размыло в глазах, в глаза мне мело сухим
вьюжным снегом.
- Но-о, - застонал возница.
- Но! Но! - закричал я, захлопал вожжами.
Лошади тронулись помаленьку, пошли месить. Сани качало, как на волне.
Возница то вырастал, то уменьшался, выбирался вперед.
Четверть часа приблизительно мы двигались так, пока наконец я не
почувствовал, что сани заскрипели как будто ровней. Радость хлынула в меня,
когда я увидел, как замелькали задние копыта лошади.
- Мелко, дорога! - закричал я.
- Го... го... - отозвался возница. Он приковылял ко мне и сразу вырос.
- Кажись, дорога, - радостно, даже с трелью в голосе отозвался пожарный. -
Лишь бы опять не сбиться... Авось...
Мы поменялись местами. Лошади пошли бодрее. Вьюга точно сжималась, стала
ослабевать, как мне показалось. Но вверху и по сторонам ничего не было,
кроме мути. Я уж не надеялся приехать именно в больницу. Мне хотелось
приехать куда-нибудь. Ведь ведет же дорога к жилью.
Лошади вдруг дернули и заработали ногами оживленнее.