о больше я не по...
- Поедешь... ан, поедешь... - насмешливо засвистала вьюга. Она с громом
проехалась по крыше. Потом пропела в трубе, вылетела из нее, прошуршала за
окном, пропала.
- Поедете... по-е-де-те... - стучали часы, но глуше, глуше.
И ничего. Тишина. Сон.
Михаил Булгаков.
Записки юного врача
Полотенце с петухом
Если человек не ездил на лошадях по глухим проселочным
дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: все равно он
не поймет. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу.
Скажу коротко: сорок верст, отделяющих уездный город
Грачевку от Мурьевской больницы, ехали мы с возницей моим ровно
сутки. И даже до курьезного ровно: в два часа дня 16 сентября
1917 года мы были у последнего лабаза, помещающегося на границе
этого замечательного города Грачевки, а в два часа пять минут
17 сентября того же 17-го незабываемого года я стоял на битой,
умирающей и смякшей от сентябрьского дождика траве во дворе
Мурьевской больницы. Стоял я в таком виде: ноги окостенели, и
настолько, что я смутно тут же во дворе мысленно перелистывал
страницы учебников, тупо стараясь припомнить, существует ли
действительно, или мне это померещилось во вчерашнем сне в
деревне Грабиловке, болезнь, при которой у человека
окостеневают мышцы? Как ее, проклятую, зовут по-латыни? Каждая
из мышц этих болела нестерпимой болью, напоминающей зубную
боль. О пальцах на ног говорить не приходится - они уже не
шевелились в сапогах, лежали смирно, были похожи на деревянные
культяпки. Сознаюсь, что в порыве малодушия я проклинал шепотом
медицину и свое заявление, поданное пять лет тому назад ректору
университета. Сверху в это время сеяло, как сквозь сито.
Пальто мое набухло, как губка. Пальцами правой руки я тщетно
пытался ухватиться за ручку чемодана и наконец плюнул на мокрую
траву. Пальцы мои ничего не могли хватать, и опять мне,
начиненному всякими знаниями из интересных медицинских книжек,
вспомнилась болезнь - паралич "Парализис", - отчаянно мысленно
и черт знает зачем сказ я себе.
- П... по вашим дорогам, - заговорил я деревянными,
синенькими губами, - нужно п... привыкнуть ездить.
И при этом злобно почему-то уставился на возницу, хотя он,
собственно, и не был виноват в такой дороге.
- Эх... товарищ доктор, - отозвался возница, тоже еле
шевеля губами под светлыми усишками, - пятнадцать годов езжу, а
все привыкнуть не могу.
Я содрогнулся, оглянулся тоскливо на белый облупленный
двухэтажный корпус, на небеленые бревенчатые стены
фельдшерского домика, на свою будущую резиденцию - двухэтажный,
очень чистенький дом с гробовыми загадочными окнами, протяжно
вздохнул. И тут же мутно мелькнула в голове вместо латинских
слов сладкая фраза, которую спел в ошалевших от качки мозгах
полный тенор с голубыми ляжками:
- "Привет тебе... при-ют свя-щенный..."
Прощай, прощай надолго, золото-красный Большой театр,
Москва, витрины... ах, прощай.
"Я тулуп буду в следующий раз налевать... - в злобном
отчаянии думал я и рвал чемодан за ремни негнущимися руками, -
я... хотя в следующий раз будет уже октябрь... хоть два тулупа
надевай. А раньше чем через месяц я не поеду, не поеду в
Грачевку... Подумайте сами... ведь ночевать пришлось! Двадцать
верст сделали и оказались в могильной тьме... ночь... в
- Поедешь... ан, поедешь... - насмешливо засвистала вьюга. Она с громом
проехалась по крыше. Потом пропела в трубе, вылетела из нее, прошуршала за
окном, пропала.
- Поедете... по-е-де-те... - стучали часы, но глуше, глуше.
И ничего. Тишина. Сон.
Михаил Булгаков.
Записки юного врача
Полотенце с петухом
Если человек не ездил на лошадях по глухим проселочным
дорогам, то рассказывать мне ему об этом нечего: все равно он
не поймет. А тому, кто ездил, и напоминать не хочу.
Скажу коротко: сорок верст, отделяющих уездный город
Грачевку от Мурьевской больницы, ехали мы с возницей моим ровно
сутки. И даже до курьезного ровно: в два часа дня 16 сентября
1917 года мы были у последнего лабаза, помещающегося на границе
этого замечательного города Грачевки, а в два часа пять минут
17 сентября того же 17-го незабываемого года я стоял на битой,
умирающей и смякшей от сентябрьского дождика траве во дворе
Мурьевской больницы. Стоял я в таком виде: ноги окостенели, и
настолько, что я смутно тут же во дворе мысленно перелистывал
страницы учебников, тупо стараясь припомнить, существует ли
действительно, или мне это померещилось во вчерашнем сне в
деревне Грабиловке, болезнь, при которой у человека
окостеневают мышцы? Как ее, проклятую, зовут по-латыни? Каждая
из мышц этих болела нестерпимой болью, напоминающей зубную
боль. О пальцах на ног говорить не приходится - они уже не
шевелились в сапогах, лежали смирно, были похожи на деревянные
культяпки. Сознаюсь, что в порыве малодушия я проклинал шепотом
медицину и свое заявление, поданное пять лет тому назад ректору
университета. Сверху в это время сеяло, как сквозь сито.
Пальто мое набухло, как губка. Пальцами правой руки я тщетно
пытался ухватиться за ручку чемодана и наконец плюнул на мокрую
траву. Пальцы мои ничего не могли хватать, и опять мне,
начиненному всякими знаниями из интересных медицинских книжек,
вспомнилась болезнь - паралич "Парализис", - отчаянно мысленно
и черт знает зачем сказ я себе.
- П... по вашим дорогам, - заговорил я деревянными,
синенькими губами, - нужно п... привыкнуть ездить.
И при этом злобно почему-то уставился на возницу, хотя он,
собственно, и не был виноват в такой дороге.
- Эх... товарищ доктор, - отозвался возница, тоже еле
шевеля губами под светлыми усишками, - пятнадцать годов езжу, а
все привыкнуть не могу.
Я содрогнулся, оглянулся тоскливо на белый облупленный
двухэтажный корпус, на небеленые бревенчатые стены
фельдшерского домика, на свою будущую резиденцию - двухэтажный,
очень чистенький дом с гробовыми загадочными окнами, протяжно
вздохнул. И тут же мутно мелькнула в голове вместо латинских
слов сладкая фраза, которую спел в ошалевших от качки мозгах
полный тенор с голубыми ляжками:
- "Привет тебе... при-ют свя-щенный..."
Прощай, прощай надолго, золото-красный Большой театр,
Москва, витрины... ах, прощай.
"Я тулуп буду в следующий раз налевать... - в злобном
отчаянии думал я и рвал чемодан за ремни негнущимися руками, -
я... хотя в следующий раз будет уже октябрь... хоть два тулупа
надевай. А раньше чем через месяц я не поеду, не поеду в
Грачевку... Подумайте сами... ведь ночевать пришлось! Двадцать
верст сделали и оказались в могильной тьме... ночь... в