ребра, а руки свои в человеческой крови и просыпался,
липкий и прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.
На обходе я шел стремительной поступью, за мною мело фельдшера,
фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой, тая в
жару и жалобно дыша, болел человек, я выжимал из своего мозга все, что в
нем было. Пальцы мои шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел на зрачки,
постукивал по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес
в себе одну мысль - как его спасти? И этого - спасти. И этого! Всех.
Шел бой. Каждый день он начинался утром при бледном свете снега, а
кончался при желтом мигании пылкой лампы свете снега, а кончался при желтом
мигании пылкой лампы-молнии.
Чем это кончится, мне интересно было бы знать? - говорил я сам себе ночью.
- Ведь этак будут ездить на санях и в январе, и в феврале, и в марте.
Я написал к Грачевку и вежливо напомнил о том, что на N-ском участке
полагается и второй врач.
Письмо на дровнях уехало по ровному снежному океану за сорок верст. Через
три дня пришел ответ: писали, что, конечно, конечно... Обязательно... но
только не сейчас... никто пока не едет...
Заключали письмо некоторые приятные отзывы о моей работе и пожелания
дальнейших успехов.
Окрыленный ими, я стал тампонировать, впрыскивать дифтерийную сыворотку,
вскрывать чудовищных размеров гнойники, накладывать гипсовые повязки...
Во вторник приехало не сто, а сто одиннадцать человек. Прием я кончил в
девять часов вечера. Заснул я, стараясь угадать, сколько будет завтра - в
среду? Мне приснилось, что приехало девятьсот человек.
Утро заглянуло в окошко спальни как-то особенно бело. Я открыл глаза, не
понимая, что меня разбудило. Потом сообразил - стук.
- Доктор, - узнал голос акушерки Пелагеи Ивановны, - вы проснулись?
- Угу, - ответил я диким голосом спросонья.
- Я пришла вам сказать, чтоб вы не спешили в больницу. Два человека всего
приехали.
- Вы - что? Шутите?
- Честное слово. Вьюга, доктор, вьюга, - повторила она радостно в
замочную скважину. - А у этих зубы кариозные. Демьян Лукич вырвет.
- Да ну... - я даже с постели соскочил неизвестно почему.
Замечательный выдался денек. Побывав на обходе, я целый день ходил по
своим апартаментам (квартира врачу была отведена в шесть комнат, и
почему-то двухэтажная - три комнаты вверху, а кухня и три комнаты внизу),
свистел из опер, курил, барабанил в окна... А за окнами творилось что-то,
мною еще никогда не виданное. Неба не было, земли тоже. Вертело и крутило
белым и косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком
баловался.
В полдень отдан был мною Аксинье - исполняющей обязанности кухарки и
уборщицы при докторской квартире приказ: в трех ведрах и в котле вскипятить
воды. Я месяц не мылся.
Мною с Аксиньей было из кладовки извлечено неимоверных размеров корыто.
Его установили на полу в кухне (о ванне, конечно, и разговора в N-ске быть
не могло. Были ванны только в самой больнице - и те испорченные).
Около двух часов дня вертящаяся сетка за окном значительно поредела, а я
сидел в корыте голый и с намыленной головой.
- Эт-то я понимаю... - сладостно бормотал я, выплескивая себе на спину
жгучую воду, - эт-то я понимаю. А потом мы, знаете ли, пообедаем, а потом
заснем. А если я высплюсь, то пусть завтра хоть полтораста человек
приезжает. Какие новости, Аксинья?
Аксинья сидела за дверью в ожидании, пока кончится банная операция.
- Конторщик в Шалометьевом имении женится
липкий и прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.
На обходе я шел стремительной поступью, за мною мело фельдшера,
фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой, тая в
жару и жалобно дыша, болел человек, я выжимал из своего мозга все, что в
нем было. Пальцы мои шарили по сухой, пылающей коже, я смотрел на зрачки,
постукивал по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес
в себе одну мысль - как его спасти? И этого - спасти. И этого! Всех.
Шел бой. Каждый день он начинался утром при бледном свете снега, а
кончался при желтом мигании пылкой лампы свете снега, а кончался при желтом
мигании пылкой лампы-молнии.
Чем это кончится, мне интересно было бы знать? - говорил я сам себе ночью.
- Ведь этак будут ездить на санях и в январе, и в феврале, и в марте.
Я написал к Грачевку и вежливо напомнил о том, что на N-ском участке
полагается и второй врач.
Письмо на дровнях уехало по ровному снежному океану за сорок верст. Через
три дня пришел ответ: писали, что, конечно, конечно... Обязательно... но
только не сейчас... никто пока не едет...
Заключали письмо некоторые приятные отзывы о моей работе и пожелания
дальнейших успехов.
Окрыленный ими, я стал тампонировать, впрыскивать дифтерийную сыворотку,
вскрывать чудовищных размеров гнойники, накладывать гипсовые повязки...
Во вторник приехало не сто, а сто одиннадцать человек. Прием я кончил в
девять часов вечера. Заснул я, стараясь угадать, сколько будет завтра - в
среду? Мне приснилось, что приехало девятьсот человек.
Утро заглянуло в окошко спальни как-то особенно бело. Я открыл глаза, не
понимая, что меня разбудило. Потом сообразил - стук.
- Доктор, - узнал голос акушерки Пелагеи Ивановны, - вы проснулись?
- Угу, - ответил я диким голосом спросонья.
- Я пришла вам сказать, чтоб вы не спешили в больницу. Два человека всего
приехали.
- Вы - что? Шутите?
- Честное слово. Вьюга, доктор, вьюга, - повторила она радостно в
замочную скважину. - А у этих зубы кариозные. Демьян Лукич вырвет.
- Да ну... - я даже с постели соскочил неизвестно почему.
Замечательный выдался денек. Побывав на обходе, я целый день ходил по
своим апартаментам (квартира врачу была отведена в шесть комнат, и
почему-то двухэтажная - три комнаты вверху, а кухня и три комнаты внизу),
свистел из опер, курил, барабанил в окна... А за окнами творилось что-то,
мною еще никогда не виданное. Неба не было, земли тоже. Вертело и крутило
белым и косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком
баловался.
В полдень отдан был мною Аксинье - исполняющей обязанности кухарки и
уборщицы при докторской квартире приказ: в трех ведрах и в котле вскипятить
воды. Я месяц не мылся.
Мною с Аксиньей было из кладовки извлечено неимоверных размеров корыто.
Его установили на полу в кухне (о ванне, конечно, и разговора в N-ске быть
не могло. Были ванны только в самой больнице - и те испорченные).
Около двух часов дня вертящаяся сетка за окном значительно поредела, а я
сидел в корыте голый и с намыленной головой.
- Эт-то я понимаю... - сладостно бормотал я, выплескивая себе на спину
жгучую воду, - эт-то я понимаю. А потом мы, знаете ли, пообедаем, а потом
заснем. А если я высплюсь, то пусть завтра хоть полтораста человек
приезжает. Какие новости, Аксинья?
Аксинья сидела за дверью в ожидании, пока кончится банная операция.
- Конторщик в Шалометьевом имении женится