шади действительно бодро, вытянулись, и саночки пошли метать по ухабам. Я
завалился в них, сразу согрелся, подумал о крупозном воспалении, о том, что
у девушки, может быть, треснула кость черепа изнутри, осколок в мозг
вонзился...
- Пожарные лошади? - спросил я сквозь бараний воротник.
- Угу... гу... - пробурчал возница, не оборачиваясь.
- А доктор что ей делал?
- Да он... гу, гу... он, вишь ты, на венерические болезни выучился...
угу... гу...
- Гу... гу... - загремела в перелеске вьюга, потом свистнула сбоку,
сыпанула... Меня начало качать, качало, качало... пока я не оказался в
Сандуновских банях в Москве. И прямо в шубе, в раздевальне, и испарина
покрыла меня. Затем загорелся факел, напустили холоду, я открыл глаза,
увидел, что сияет кровавый шлем, подумал, что пожар... затем очнулся и
понял, что меня привезли. Я у порога белого здания с колоннами, видимо,
времен Николая I. Глубокая тьма кругом, а встречтили меня пожарные, и пламя
танцует у них над головами. Тут же я извлек из щели шубы часы, увидел -
пять. Ехали мы, стало быть, не час, а два часа с половиной.
- Лошадей мне сейчас же обратно дайте, - сказал я.
- Слушаю, - ответил возница.
Полусонный и мокрый, как в компрессе, под кожаной курткой, я вошел в
сени. Сбоку ударил свет лампы, полоса легла на крашеный пол. И тут выбежал
светловолосый юный человек с затравленными глазами и в брюках со
свежезаутюженной складкой. Белый галстук с черными горошинами сбился у него
на сторону, манишка выскочила горбом, но пиджак был с иголочки, новый, как
бы с металлическими складками.
Человек взмахнул руками, вцепился в мою шубу, потряс меня, прильнул и стал
тихонько выкрикивать:
- Голубчик мой... доктор... скорее... умирает она. Я убийца. - Он глянул
куда-то вбок, сурово и черно закрыл глаза, кому-то сказал: - Убийца я, вот
что.
Птом зарыдал, ухватился за жиденькие волосы, рванул, и я увидел, что он
по-настоящему рвет пряди, наматывая на пальцы.
- Перестаньте, - сказал я ему и стиснул руку.
Кто-то повлек его. Выбежали какие-то женщины.
Шубу с меня кто-то снял, повели по праздничным половичкам и привели к
белой кровати. Навстречу мне поднялся со стула молоденький врач. Глаза его
были замученны и растерянны. На миг в них мелькнуло удивление, что я так же
молод, как и он сам. Вообще мы были похожи на два портрета одного и того же
лица, да и одного года. Но потом он обрадовался мне до того, что даже
захлебнулся.
- Как я рад... коллега... вот... видите ли, пульс падает. Я, собственно,
венеролог. Страшно рад, что вы приехали.
На клоке марли на столе лежал шприц и несколько ампул с желтым маслом.
Плач конторщика донесся из-за двери, дверь прикрыли, фигура женщины в белом
выросла у меня за плечами. В спальне был полумрак, лампу сбоку завесили
зеленым клоком. В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного цвета.
Светлые волосы прядями обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были
забиты розоватой от крови ватой.
- Пульс... - шепнул мне врач.
Я взял безжизненную руку, привычным уже жестом наложил пальцы и вздрогнул.
Под пальцами задрожало мелко, часто, потом стало срываться, тянуться в
нитку. У меня похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда я в упор
видел смерть. Я ее ненавижу. Я успел обломать конец ампулы и насосать в
свой шприц жирное масло. Но вколол его уже машинально, протолкнул под кожу
девичьей руки напрасно.
Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась, потом обвисла,
те
завалился в них, сразу согрелся, подумал о крупозном воспалении, о том, что
у девушки, может быть, треснула кость черепа изнутри, осколок в мозг
вонзился...
- Пожарные лошади? - спросил я сквозь бараний воротник.
- Угу... гу... - пробурчал возница, не оборачиваясь.
- А доктор что ей делал?
- Да он... гу, гу... он, вишь ты, на венерические болезни выучился...
угу... гу...
- Гу... гу... - загремела в перелеске вьюга, потом свистнула сбоку,
сыпанула... Меня начало качать, качало, качало... пока я не оказался в
Сандуновских банях в Москве. И прямо в шубе, в раздевальне, и испарина
покрыла меня. Затем загорелся факел, напустили холоду, я открыл глаза,
увидел, что сияет кровавый шлем, подумал, что пожар... затем очнулся и
понял, что меня привезли. Я у порога белого здания с колоннами, видимо,
времен Николая I. Глубокая тьма кругом, а встречтили меня пожарные, и пламя
танцует у них над головами. Тут же я извлек из щели шубы часы, увидел -
пять. Ехали мы, стало быть, не час, а два часа с половиной.
- Лошадей мне сейчас же обратно дайте, - сказал я.
- Слушаю, - ответил возница.
Полусонный и мокрый, как в компрессе, под кожаной курткой, я вошел в
сени. Сбоку ударил свет лампы, полоса легла на крашеный пол. И тут выбежал
светловолосый юный человек с затравленными глазами и в брюках со
свежезаутюженной складкой. Белый галстук с черными горошинами сбился у него
на сторону, манишка выскочила горбом, но пиджак был с иголочки, новый, как
бы с металлическими складками.
Человек взмахнул руками, вцепился в мою шубу, потряс меня, прильнул и стал
тихонько выкрикивать:
- Голубчик мой... доктор... скорее... умирает она. Я убийца. - Он глянул
куда-то вбок, сурово и черно закрыл глаза, кому-то сказал: - Убийца я, вот
что.
Птом зарыдал, ухватился за жиденькие волосы, рванул, и я увидел, что он
по-настоящему рвет пряди, наматывая на пальцы.
- Перестаньте, - сказал я ему и стиснул руку.
Кто-то повлек его. Выбежали какие-то женщины.
Шубу с меня кто-то снял, повели по праздничным половичкам и привели к
белой кровати. Навстречу мне поднялся со стула молоденький врач. Глаза его
были замученны и растерянны. На миг в них мелькнуло удивление, что я так же
молод, как и он сам. Вообще мы были похожи на два портрета одного и того же
лица, да и одного года. Но потом он обрадовался мне до того, что даже
захлебнулся.
- Как я рад... коллега... вот... видите ли, пульс падает. Я, собственно,
венеролог. Страшно рад, что вы приехали.
На клоке марли на столе лежал шприц и несколько ампул с желтым маслом.
Плач конторщика донесся из-за двери, дверь прикрыли, фигура женщины в белом
выросла у меня за плечами. В спальне был полумрак, лампу сбоку завесили
зеленым клоком. В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного цвета.
Светлые волосы прядями обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были
забиты розоватой от крови ватой.
- Пульс... - шепнул мне врач.
Я взял безжизненную руку, привычным уже жестом наложил пальцы и вздрогнул.
Под пальцами задрожало мелко, часто, потом стало срываться, тянуться в
нитку. У меня похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда я в упор
видел смерть. Я ее ненавижу. Я успел обломать конец ампулы и насосать в
свой шприц жирное масло. Но вколол его уже машинально, протолкнул под кожу
девичьей руки напрасно.
Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась, потом обвисла,
те