ет. Стало быть, нужно
его выманить. Вот они, значит, его на сладкое и выманивали!
- Ужас! - сказал я.
- Волосы дают жевать роженицам, - сказала Анна Николаевна.
- Зачем?!
- Шут их знает. Раза три привозили нам рожениц. Лежит и плюется бедная
женщина. Весь рот полон щетины. Примета есть такая, будто роды легче
пойдут...
Глаза у акушерок засверкали от воспоминаний. Мы долго у огня сидели за
чаем, и я слушал как зачарованный. О том, что, когда приходится вести
роженицу из деревни к нам в больницу, Пелагея Иванна свои сани всегда сзади
пускает: не передумали бы по дороге, не вернули бы бабу в руки бабки. О
том, как однажды роженицу при неправильном положении, чтобы младенчик
повернулся, кверху ногами к потолку подвешивали. О том, как бабка из
Коробова, наслышавшись, что врачи делают прокол плодного пузыря, столовым
ножом изрезала всю голову младенцу, так что даже такой знаменитый и ловкий
человек, как Липонтий, не мог его спасти, и хорошо, что хоть мать спас. О
том...
Печку давно закрыли. Гости мои ушли в свой флигель. Я видел, как некоторое
время тускловато светилось оконце у Анны Николаевны, потом погасло. Все
скрылось. К метели примешался густейший декабрьский вечер, и черная завеса
скрыла от меня и небо и землю.
Я расхаживал у себя по кабинету, и пол поскрипывал под ногами, и было тепло
от голландки-печки, и слышно было, как грызла где-то деловитая мышь.
Ну, нет, - раздумывал я - я буду бороться с египетской тьмой ровно столько,
сколько судьба продержит меня здесь, в глуши. Сахар-рафинад... Скажите
пожалуйста!..
В мечтаниях, рождавшихся при свете лампы под зеленым колпаком, возник
громадный университетский город, а в нем клиника, а в клинике - громадный
зал, изразцовый пол, блестящие краны, белые стерильные простыни, ассистент
с остроконечной, очень мудрой, седеющей бородкой...
Стук в такие моменты всегда волнует, страшит. Я вздрогнул...
- Кто там, Аксинья? - спросил я, свешиваясь с балюстрады внутренней
лестницы (квартира у врача была в двух этажах: вверху кабинет и спальни,
внизу - столовая, еще одна комната - неизвестного назначения и кухня, в
которой и помещалась эта Аксинья - кухарка - и муж ее, бессменный сторож
больницы).
Загремел тяжелый запор, свет лампочки заходил и закачался внизу, повеяло
холодом. Потом Аксинья доложила:
- Да больной приехал...
Я, сказать по правде, обрадовался. Спать мне еще не хотелось, а от мышиной
грызни и воспоминаний стало немного тоскливо, одиноко. Притом больной,
значит, не женщина, значит, не самое страшное - не роды.
- Ходит он?
- Ходит, - зевая, ответила Аксинья.
- Ну, пусть идет в кабинет.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный, большого веса
человек. Я в это время уже сидел за письменным столом, стараясь, чтобы
двадцатичетырехлетняя моя живость не выскакивала по возможности из
профессиональной оболочки эскулапа. Правая моя рука лежа на стетоскопе, как
на револьвере.
В дверь втиснулась фигура в бараньей шубе, валенках. Шапка находилась в
руках у фигуры.
- Чего же это вы, батюшка, так поздно? - солидно спросил я для очистки
совести.
- Извините, гражданин доктор, - приятным, мягким басом отозвалась фигура,
- метель - чистое горе! Ну, задержались, что поделаешь, уж простите,
пожалуйста!..
Вежливый человек, - с удовольствием подумал я. Фигура мне очень
понравилась, и даже рыжая густая борода произвела хорошее впечатление.
Видимо, борода эта пользовалась некоторым уходом. Владелец ее не
его выманить. Вот они, значит, его на сладкое и выманивали!
- Ужас! - сказал я.
- Волосы дают жевать роженицам, - сказала Анна Николаевна.
- Зачем?!
- Шут их знает. Раза три привозили нам рожениц. Лежит и плюется бедная
женщина. Весь рот полон щетины. Примета есть такая, будто роды легче
пойдут...
Глаза у акушерок засверкали от воспоминаний. Мы долго у огня сидели за
чаем, и я слушал как зачарованный. О том, что, когда приходится вести
роженицу из деревни к нам в больницу, Пелагея Иванна свои сани всегда сзади
пускает: не передумали бы по дороге, не вернули бы бабу в руки бабки. О
том, как однажды роженицу при неправильном положении, чтобы младенчик
повернулся, кверху ногами к потолку подвешивали. О том, как бабка из
Коробова, наслышавшись, что врачи делают прокол плодного пузыря, столовым
ножом изрезала всю голову младенцу, так что даже такой знаменитый и ловкий
человек, как Липонтий, не мог его спасти, и хорошо, что хоть мать спас. О
том...
Печку давно закрыли. Гости мои ушли в свой флигель. Я видел, как некоторое
время тускловато светилось оконце у Анны Николаевны, потом погасло. Все
скрылось. К метели примешался густейший декабрьский вечер, и черная завеса
скрыла от меня и небо и землю.
Я расхаживал у себя по кабинету, и пол поскрипывал под ногами, и было тепло
от голландки-печки, и слышно было, как грызла где-то деловитая мышь.
Ну, нет, - раздумывал я - я буду бороться с египетской тьмой ровно столько,
сколько судьба продержит меня здесь, в глуши. Сахар-рафинад... Скажите
пожалуйста!..
В мечтаниях, рождавшихся при свете лампы под зеленым колпаком, возник
громадный университетский город, а в нем клиника, а в клинике - громадный
зал, изразцовый пол, блестящие краны, белые стерильные простыни, ассистент
с остроконечной, очень мудрой, седеющей бородкой...
Стук в такие моменты всегда волнует, страшит. Я вздрогнул...
- Кто там, Аксинья? - спросил я, свешиваясь с балюстрады внутренней
лестницы (квартира у врача была в двух этажах: вверху кабинет и спальни,
внизу - столовая, еще одна комната - неизвестного назначения и кухня, в
которой и помещалась эта Аксинья - кухарка - и муж ее, бессменный сторож
больницы).
Загремел тяжелый запор, свет лампочки заходил и закачался внизу, повеяло
холодом. Потом Аксинья доложила:
- Да больной приехал...
Я, сказать по правде, обрадовался. Спать мне еще не хотелось, а от мышиной
грызни и воспоминаний стало немного тоскливо, одиноко. Притом больной,
значит, не женщина, значит, не самое страшное - не роды.
- Ходит он?
- Ходит, - зевая, ответила Аксинья.
- Ну, пусть идет в кабинет.
Лестница долго скрипела. Поднимался кто-то солидный, большого веса
человек. Я в это время уже сидел за письменным столом, стараясь, чтобы
двадцатичетырехлетняя моя живость не выскакивала по возможности из
профессиональной оболочки эскулапа. Правая моя рука лежа на стетоскопе, как
на револьвере.
В дверь втиснулась фигура в бараньей шубе, валенках. Шапка находилась в
руках у фигуры.
- Чего же это вы, батюшка, так поздно? - солидно спросил я для очистки
совести.
- Извините, гражданин доктор, - приятным, мягким басом отозвалась фигура,
- метель - чистое горе! Ну, задержались, что поделаешь, уж простите,
пожалуйста!..
Вежливый человек, - с удовольствием подумал я. Фигура мне очень
понравилась, и даже рыжая густая борода произвела хорошее впечатление.
Видимо, борода эта пользовалась некоторым уходом. Владелец ее не