только
подстриг, но даже и смазывал каким-то веществом, в котором врачу, побывшему
в деревне хотя бы короткий срок, нетрудно угадать постное масло.
- В чем дело? Снимите шубу. Откуда вы?
Шуба легла горой на стул.
- Лихорадка замучила, - ответил больной и скорбно глянул.
- Лихорадка? Ага! Вы из Дульцева?
- Так точно. Мельник.
- Ну, как же она вас мучает? Расскажите! - Каждый день, как двенадцать
часов, голова начинает болеть, потом жар как пойдет... Часа два потреплет и
отпустит.
Готов диагноз! - победно звякнуло у меня в голове.
- А в остальные часы ничего?
- Ноги слабые...
- Ага... Расстегнитесь! Гм... так.
К концу осмотра больной меня очаровал. После бестолковых старушек,
испуганных подростков, с ужасом шарахающихся от металлического шпаделя,
после этой утренней штуки с белладонной на мельнике отдыхал мой
университетский глаз.
Речь мельника была толкова. Кроме того, он оказался грамотным, и даже
всякий жест его был пропитан уважением к науке, которую я считаю своей
любимой, - к медицине.
- Вот что, голубчик, - говорил я, постукивая по широчайшей теплой груди,
- у вас малярия. Перемежающаяся лихорадка... У меня сейчас целая палата
свободна. Очень советую ложиться ко мне. Мы вас как следует понаблюдаем.
Начну вас лечить порошками, а если не поможет, мы вам впрыскивания сделаем.
Добьемся успеха. А? Ложитесь?..
- Покорнейше вас благодарю! - очень вежливо ответил мельник. - Наслышаны об
вас. Все довольны. Говорят, так помогаете... И на впрыскивании согласен,
лишь бы поправиться.
Нет, это поистине светлый луч во тьме! - подумал я и сел писать за стол.
Чувство у меня при этом было настолько приятное, будто не посторонний
мельник, а родной брат приехал ко мне погостить в больницу.
На одном бланке я написал:
Chinin mir. - 0,5
D.T. dos. N 10
S. Мельнику Худову
По 1 порошку в полночь.
И поставил лихую подпись.
А на другом бланке:
Пелагея Ивановна! Примите во 2-ю палату мельника. У него malaria. Хинин
по одному порошку, как полагается, часа за 4 до припадка, значит, в
полночь.
Вот вам исключение! Интеллигентный мельник!
Уже лежа в постели, я получил из рук хмурой и зевающей Аксиньи ответную
записку:
Дорогой доктор! Все исполнила. Пел. Лбова.
И заснул.
... И проснулся.
- Что ты? Что? Что, Аксинья?! - забормотал я.
Аксинья стояла, стыдливо прикрываясь юбкой с белым горошком по темному
полю. Стеариновая свеча трепетно освещала ее заспанное и встревоженное
лицо. - Марья сейчас прибежала, Пелагея Ивановна велела, чтоб вас сейчас же
позвать. - Что такое? - Мельник, говорит, во второй палате помирает. -
Что-о?! Помирает? Как это так помирает?! Босые мои ноги мгновенно ощутили
прохладный пол, не попадая в туфли. Я ломал спички и долго тыкал в горелку,
пока она не зажглась синеватым огоньком. На часах было ровно шесть.
Что такое?.. Что такое? Да неужели же не малярия?! Что же с ним такое?
Пульс прекрасный...
Не позже чем через пять минут я, в надетых наизнанку носках, в
незастегнутом пиджаке, взъерошенный, в валенках, проскочил через двор, еще
совершенно темный, и вбежал во вторую палату.
На раскрытой постели, рядом со скомканной простыней, в одном больничном
белье сидел мельник. Его освещала маленькая керосиновая лампочка. Рыжая его
борода была взъерошена, а глаза мне показались черными и огромными. Он
покачивался, как пьяный. С ужасом осматривался, тяжело дышал...
Сиделка Марья, открыв рот, смотрела на его темно-
подстриг, но даже и смазывал каким-то веществом, в котором врачу, побывшему
в деревне хотя бы короткий срок, нетрудно угадать постное масло.
- В чем дело? Снимите шубу. Откуда вы?
Шуба легла горой на стул.
- Лихорадка замучила, - ответил больной и скорбно глянул.
- Лихорадка? Ага! Вы из Дульцева?
- Так точно. Мельник.
- Ну, как же она вас мучает? Расскажите! - Каждый день, как двенадцать
часов, голова начинает болеть, потом жар как пойдет... Часа два потреплет и
отпустит.
Готов диагноз! - победно звякнуло у меня в голове.
- А в остальные часы ничего?
- Ноги слабые...
- Ага... Расстегнитесь! Гм... так.
К концу осмотра больной меня очаровал. После бестолковых старушек,
испуганных подростков, с ужасом шарахающихся от металлического шпаделя,
после этой утренней штуки с белладонной на мельнике отдыхал мой
университетский глаз.
Речь мельника была толкова. Кроме того, он оказался грамотным, и даже
всякий жест его был пропитан уважением к науке, которую я считаю своей
любимой, - к медицине.
- Вот что, голубчик, - говорил я, постукивая по широчайшей теплой груди,
- у вас малярия. Перемежающаяся лихорадка... У меня сейчас целая палата
свободна. Очень советую ложиться ко мне. Мы вас как следует понаблюдаем.
Начну вас лечить порошками, а если не поможет, мы вам впрыскивания сделаем.
Добьемся успеха. А? Ложитесь?..
- Покорнейше вас благодарю! - очень вежливо ответил мельник. - Наслышаны об
вас. Все довольны. Говорят, так помогаете... И на впрыскивании согласен,
лишь бы поправиться.
Нет, это поистине светлый луч во тьме! - подумал я и сел писать за стол.
Чувство у меня при этом было настолько приятное, будто не посторонний
мельник, а родной брат приехал ко мне погостить в больницу.
На одном бланке я написал:
Chinin mir. - 0,5
D.T. dos. N 10
S. Мельнику Худову
По 1 порошку в полночь.
И поставил лихую подпись.
А на другом бланке:
Пелагея Ивановна! Примите во 2-ю палату мельника. У него malaria. Хинин
по одному порошку, как полагается, часа за 4 до припадка, значит, в
полночь.
Вот вам исключение! Интеллигентный мельник!
Уже лежа в постели, я получил из рук хмурой и зевающей Аксиньи ответную
записку:
Дорогой доктор! Все исполнила. Пел. Лбова.
И заснул.
... И проснулся.
- Что ты? Что? Что, Аксинья?! - забормотал я.
Аксинья стояла, стыдливо прикрываясь юбкой с белым горошком по темному
полю. Стеариновая свеча трепетно освещала ее заспанное и встревоженное
лицо. - Марья сейчас прибежала, Пелагея Ивановна велела, чтоб вас сейчас же
позвать. - Что такое? - Мельник, говорит, во второй палате помирает. -
Что-о?! Помирает? Как это так помирает?! Босые мои ноги мгновенно ощутили
прохладный пол, не попадая в туфли. Я ломал спички и долго тыкал в горелку,
пока она не зажглась синеватым огоньком. На часах было ровно шесть.
Что такое?.. Что такое? Да неужели же не малярия?! Что же с ним такое?
Пульс прекрасный...
Не позже чем через пять минут я, в надетых наизнанку носках, в
незастегнутом пиджаке, взъерошенный, в валенках, проскочил через двор, еще
совершенно темный, и вбежал во вторую палату.
На раскрытой постели, рядом со скомканной простыней, в одном больничном
белье сидел мельник. Его освещала маленькая керосиновая лампочка. Рыжая его
борода была взъерошена, а глаза мне показались черными и огромными. Он
покачивался, как пьяный. С ужасом осматривался, тяжело дышал...
Сиделка Марья, открыв рот, смотрела на его темно-