ся не придется. Живот полегчал?
- Прямо-таки, ну, рукой сняло!..
- Ну, вот и превосходно. Я тебе других выпишу, тоже очень хорошие.
И я выписал бабочке валерьянки, и она, разочарованная, уехала.
Вот об этом случае мы и толковали у меня в докторской квартире в день
моего рождения, когда за окнами висела тяжким занавесом метельная
египетская тьма.
- Это что, - говорил Демьян Лукич, деликатно прожевывая рыбку в масле, -
это что: мы-то привыкли уже здесь. А вам, дорогой доктор, после
университета, после столицы, весьма и весьма придется привыкать. Глушь!
- Ах, какая глушь! - как эхо, отозвалась Анна Николаевна.
Метель загудела где-то в дымоходах, прошелестела за стеной. Багровый
отсвет лег на темный железный лист у печки. Благословение огню,
согревающему медперсонал в глуши!
- Про вашего предшественника Леопольда Леопольдовича изволили слышать? -
заговорил фельдшер и, деликатно угостив папироской Анну Николаевну, закурил
сам.
- Замечательный доктор был! - восторженно молвила Пелагея Иванна,
блестящими глазами всматриваясь в благостный огонь. Праздничный гребень с
фальшивыми камушками вспыхивал и погасал у нее в черных волосах.
- Да, личность выдающаяся, - подтвердил фельдшер. - Крестьяне его прямо
обожали. Подход знал к ним. На операцию ложиться к Липонтию - пожалуйста!
Они его вместо Леопольд Леопольдович Липонтий Липонтьевичем звали. Верили
ему. Ну, и разговаривать с ними умел. Нуте-с, приезжает к нему как-то
приятель его, Федор Косой из Дульцева, на прием. Так и так, говорит,
Липонтий Липонтьич, заложило мне грудь, ну, не продохнуть. И, кроме того,
как будто в глотке царапает.
- Ларингит, - машинально молвил я, привыкнув уже за месяц бешеной гонки к
деревенским молниеносным диагнозам.
- Совершенно верно. Ну, - говорит Липонтий, - я тебе дам средство. Будешь
ты здоров через два дня. Вот тебе французские горчишники. Один налепишь на
спину между крыл, другой - на грудь. Подержишь десять минут, сымешь. Марш!
Действуй! Забрал тот горчишники и уехал. Через два дня появляется на
приеме.
В чем дело? - спрашивает Липонтий.
А Косой ему:
Да что ж, говорит, Липонтий Липонтьич, не помогают ваши горчишники ничего.
Врешь! - отвечает Липонтий. - Не могут французские горчишники не помочь!
Ты их, наверное, не ставил?
Как же, говорит, не ставил? И сейчас стоит... И при этом поворачивается
спиной, а у него горчишник на тулупе налеплен!..
Я расхохотался, а Пелагея Иванна захихикала и ожесточенно застучала
кочергой по полену.
- Воля ваша, это - анекдот, - сказал я, - не может быть!
- Анек-дот?! Анекдот? - вперебой воскликнули акушерки.
- Нет-с! - ожесточенно воскликнул фельдшер. - У нас, знаете ли, вся жизнь
из подобных анекдотов состоит...У нас тут такие вещи...
- А сахар?! - воскликнула Анна Николаевна - Расскажите про сахар, Пелагея
Иванна!
Пелагея Иванна прикрыла заслонку и заговорила, потупившись:
- Приезжаю я в то же Дульцево к роженице...
- Это Дульцево - знаменитое место, - не удержался фельдшер и добавил: -
Виноват! Продолжайте, коллега!
- Ну, понятное дело, исследую, - продолжала коллега Пелагея Иванна, -
чувствую под пальцами в родовом канале что-то непонятное... То рассыпчатое,
то кусочки... Оказывается - сахар-рафинад!
- Вот и анекдот! - торжественно заметил Демьян Лукич.
- Поз-вольте... ничего не понимаю...
- Бабка! - отозвалась Пелагея Иванна - Знахарка научила. Роды, говорит, у
ей трудные. Младенчик не хочет выходить на божий св
- Прямо-таки, ну, рукой сняло!..
- Ну, вот и превосходно. Я тебе других выпишу, тоже очень хорошие.
И я выписал бабочке валерьянки, и она, разочарованная, уехала.
Вот об этом случае мы и толковали у меня в докторской квартире в день
моего рождения, когда за окнами висела тяжким занавесом метельная
египетская тьма.
- Это что, - говорил Демьян Лукич, деликатно прожевывая рыбку в масле, -
это что: мы-то привыкли уже здесь. А вам, дорогой доктор, после
университета, после столицы, весьма и весьма придется привыкать. Глушь!
- Ах, какая глушь! - как эхо, отозвалась Анна Николаевна.
Метель загудела где-то в дымоходах, прошелестела за стеной. Багровый
отсвет лег на темный железный лист у печки. Благословение огню,
согревающему медперсонал в глуши!
- Про вашего предшественника Леопольда Леопольдовича изволили слышать? -
заговорил фельдшер и, деликатно угостив папироской Анну Николаевну, закурил
сам.
- Замечательный доктор был! - восторженно молвила Пелагея Иванна,
блестящими глазами всматриваясь в благостный огонь. Праздничный гребень с
фальшивыми камушками вспыхивал и погасал у нее в черных волосах.
- Да, личность выдающаяся, - подтвердил фельдшер. - Крестьяне его прямо
обожали. Подход знал к ним. На операцию ложиться к Липонтию - пожалуйста!
Они его вместо Леопольд Леопольдович Липонтий Липонтьевичем звали. Верили
ему. Ну, и разговаривать с ними умел. Нуте-с, приезжает к нему как-то
приятель его, Федор Косой из Дульцева, на прием. Так и так, говорит,
Липонтий Липонтьич, заложило мне грудь, ну, не продохнуть. И, кроме того,
как будто в глотке царапает.
- Ларингит, - машинально молвил я, привыкнув уже за месяц бешеной гонки к
деревенским молниеносным диагнозам.
- Совершенно верно. Ну, - говорит Липонтий, - я тебе дам средство. Будешь
ты здоров через два дня. Вот тебе французские горчишники. Один налепишь на
спину между крыл, другой - на грудь. Подержишь десять минут, сымешь. Марш!
Действуй! Забрал тот горчишники и уехал. Через два дня появляется на
приеме.
В чем дело? - спрашивает Липонтий.
А Косой ему:
Да что ж, говорит, Липонтий Липонтьич, не помогают ваши горчишники ничего.
Врешь! - отвечает Липонтий. - Не могут французские горчишники не помочь!
Ты их, наверное, не ставил?
Как же, говорит, не ставил? И сейчас стоит... И при этом поворачивается
спиной, а у него горчишник на тулупе налеплен!..
Я расхохотался, а Пелагея Иванна захихикала и ожесточенно застучала
кочергой по полену.
- Воля ваша, это - анекдот, - сказал я, - не может быть!
- Анек-дот?! Анекдот? - вперебой воскликнули акушерки.
- Нет-с! - ожесточенно воскликнул фельдшер. - У нас, знаете ли, вся жизнь
из подобных анекдотов состоит...У нас тут такие вещи...
- А сахар?! - воскликнула Анна Николаевна - Расскажите про сахар, Пелагея
Иванна!
Пелагея Иванна прикрыла заслонку и заговорила, потупившись:
- Приезжаю я в то же Дульцево к роженице...
- Это Дульцево - знаменитое место, - не удержался фельдшер и добавил: -
Виноват! Продолжайте, коллега!
- Ну, понятное дело, исследую, - продолжала коллега Пелагея Иванна, -
чувствую под пальцами в родовом канале что-то непонятное... То рассыпчатое,
то кусочки... Оказывается - сахар-рафинад!
- Вот и анекдот! - торжественно заметил Демьян Лукич.
- Поз-вольте... ничего не понимаю...
- Бабка! - отозвалась Пелагея Иванна - Знахарка научила. Роды, говорит, у
ей трудные. Младенчик не хочет выходить на божий св